Письма Н.И. Наумова А.М. Скобичевскому

 

19 июля 1881 г.

 

Многоуважаемый Александр Михайлович!

 

Как хотите, а забыться от мелочей, житейских дрязг хоть на неделю, на две, ей Богу, хорошо! Жизнь наша не богата радостями и душевным покоем, да и это благодушие на фоне природы, каким мы наслаждаемся, искусственно создается нами. В уме все-таки невольно гомозится мысль, что завтра или послезавтра тебя снова пришибет какое—нибудь горе, которое, как шишки валятся на тебя, на бедного Макара, со всех сторон, и тогда прощай все это благодушие и покой, снова придут бессонные ночи, бесконечные нервные раздражения и злость на все и вся, а раз подобные мысли гомозятся в тебе, и ты их стараешься только отогнать от себя, как назойливых мух, так уж это не покой, не благодушие, а просто искусственно создаваемое забытье.

 

И это искусственное забытье теперь уже начинает покидать нас. Завтра 20-е июля, ночи становятся уже темнее, приходит пора подумывать о переселении в Питер, о том, как устроится, на чего жить и... а, да Бог с ним, хоть день, хоть искусственно, да прожить без тяжелых забот и мыслей, о которых настойчиво напоминает безостановочно движущееся время.

 

Прочитав Ваше письмо, я захандрил, дай Бог, чтобы предчувствия мои не оправдались, но я считаю теперь «Слово» уже погибшим журналом. Конечно, может быть было бы не тактично, но я попросил <бы>разрешения министра напечатать объявления в газетах, что «Слово» не выходит в свет по не зависящим от редакции причинам и мотивировал бы эту просьбу тем, что издательница журнала не желает оставаться в глазах подписчиков подлецом и мазуриком, который, обобрав с них деньги, украл их, так как поступок его в глазах подписчиков, не знающих действительных причин невыхода книг журнала, есть не более, как воровство; а носить на себе безвинную личину вора она не желает. Ответом на все это, конечно, будут слова: «Закрывайте, в таком случае, журнал. А я бы ответил: «Заплатите мне убытки, какие понесла я, заплатив тот долг, какой я приняла на себя. Вы разорили меня, лишили последних затраченных средств». Ей Богу, я бы сделал так, хотя это казалось и глупо и смешно, я бы даже сказал им: «Вы трактуете в своих циркулярах о прекращении хищений, а сами допускаете их, порушая по своему ничем необъяснимому произволу чужое благосостояние, надевая на человека в глазах всей России личину вора. Закрывайте сами, тогда я, по крайней мере очищу свое имя в глазах подписчиков».

 

Жаль мне, сердечно жаль Григория Захаровича. Может быть, здоровье его и поправится, кто знает. Увидите его, передайте ему мой глубокий поклон и от Татьяны Христофоровны — также. Она любит его, сильно жалеет его. Она писала письмо Вере Григорьевне Матвеевой, прося ее уведомить, в каком состоянии его здоровье, но так и не получила ответа. Письмо было адресовано на редакцию «Отечественных записок». Я и Таня находимся теперь в крайне ажитированном состоянии. 8 июля мы получили из Томска от губернатора Мерцалова уведомление, что по делу отца Тани, послано ей объявление, через частную московскую управу города С-Петербурга. В тот же день я написал в Петербург нашему адвокату письмо, чтобы он получил эту бумагу и сообщил ее нам, и до сих пор не имеем ответа. Что это за ответ? Радость или горе принес он нам? Как же хотелось верить, что — радость. Но какой-то голос, должно быть — рассудок, шепчет — горе. Рассудок, по всей вероятности, прав, трудно ждать от Российского правосудия признание правды за неимущей стороной. И если этот ответ принес нам радость, то это будет восьмое чудо света! Но, во всяком случае, при любом ответе, поездка в Питер — не минует. Сибирская язва здесь стала тише. Скота пало немного, но людей погибло человек шесть. Курьезов много. Вот, например, что рассказал мне фельдшер про смерть в больнице от заражения язвой одного отставного солдата. Привезли его в больницу с лицом , опухшим до размера большого самовара. Спасения нет. Заметив, должно быть по выражению лица лекаря или фельдшера, что исход плохой, он спрашивает: «Что, верно умирать надать?» И, конечно, не получил отрицательного ответа. Вечером он совершенно спокойно спросил — делают ли ему гроб. Ему говорит сиделка, что делают. Он приступил с просьбой — показать ему гроб. Просьба его была до того убедительна, что его решились сводить вниз, где делали гробы. Посмотрел он на готовый почти гроб, совершенно равнодушно да и говорит плотнику: «А ты бы, брат, хоть померил, ровно в этот-то я не улягусь!» «Уляжешься!» — ответил плотник.

 

Посмотрев на гроб, он снова поднялся наверх и хоть с трудом от опухоли говорил, но все таки произнес — «Теперь бы покурить еще!» Ему дали покурить. И так, с трубкой в руках он и помер без единого стона и жалобы... Что это — геройство или полное равнодушие к жизни, которая не дала человеку, может быть, ни одной светлой минуты, и он взглянул на гроб, со сладкой надеждой найти в нем бесконечный покой. Танечка сильно, сильно кланяется Вам и многоуважаемой Наталье Игнатьевне, которой прошу Вас и от меня передать душевный привет. Пишите нам чаще, Александр Михайлович. И не забывайте сердечно любящего и глубоко уважающего Вас Наумова.

 

Мариинск, 4 сентября 1884 г.

 

Многоуважаемый дорогой и сердечный друг мой Александр Михайлович!

 

Большой грех ты взял на душу, укоряя меня в возможности забыть всех вас, а особенно тебя, и даже отшатнуться от Вас. Если я молчал, то ведь ты, вероятно, уже понял, причину моего невольного молчания. До получения письма твоего, доставленного Барташевичем, я даже не знал — здоров ли ты, жив ли ты. До нас доходили самые тяжелые слухи, твое молчание оправдывало их, и нам оставалось только скорбеть душой. Не проходило дня , что бы жена и я не вспоминали тебя и семью твою. Не думали о том печальном положении, в каком находишься ты. А у тебя повернулся язык укорить меня, укорить в подлости, на которую я никогда не способен. Ни я, а ты виноват в молчании, что не вывел нас до сих пор из тяжкого неведения. Как рад был полученной от тебя весточки! Хотя она весьма невеселого содержания. Но уж верно — веселые деньки наши прожиты! Жаль, что Барташов завернул только на минуту, о многом хотелось поговорить с ним. Здесь я так рад человеческому лицу, человеческому слову! Я и Питере был не словоохотлив (кроме подпития), а здесь уж окончательно замкнул уста и скоро совсем разучусь говорить, да оно и лучше. В наше время гораздо удобней мычать, уподобляясь героям Льва Толстого в Анне Карениной. Как талант высокохудожественный, Толстой, не прозевал наступившее время и преподал нам подходящий для него урок. Жаль, что и ты был краток в своем письме и о многом, многом оставил меня в неведении. Но, по всей вероятности, мы скоро увидимся и тогда уж потолкуем всласть! Что писать о себе... Скажу одно — горя много, а радости нет! Ем, сплю и даже полнею, не удивляйся последнему. Шитое в Питере белье и платье не сходятся. Чего же еще не достает, что б превратится в благополучного россиянина? А вот чего-то недостает! Бывают такие минуты, что от душевной истомы осунешься в один день и весь «нагуленный» жир исчезает, яко воск от вида огня! Послужил немного, а уже наслужился до света! Чуть не с первых же дней завязалась борьба с земской полицией, борьба мелочная, жалкая по результатам, но между тем причиняющая много тревог, уносящая много сил! Но так или иначе, а все-таки полиция боится меня, взяточничество утихло, по мелочи, конечно, берут, но вымогать крупные куши опасаются. За что и достается мне от нее. Доносы на меня сыплются градом, клеветы крупным дождем, выслеживание каждого моего шага и слова ливнем (нрзб.)! Без револьвера не пускаюсь в путь, а уж по ночам совсем не езжу, да и то беру с собой в бой какого-нибудь сотского, убьют. Одним словом, нахожусь в осадном положении. На днях ожидаем приезда губернатора. Вот то-то посыплют на меня всяких словоизвержений. Ну да не робок! Виды-то видывал, и за словом в карман не полезу. Народ относится ко мне с большим доверием, но, Боже мой, сколько зла коренится в жизни его! Какая неустанная мелкая борьба идет у меня со всяким старостой, со всяким сельским писарем, чтоб оградить мужичьи гроши от расхищения. Но суд скорый и правый начинает сказывать влияние. Замотал староста собранные с крестьян деньги, стой: описывай скот, самовары, плисовые поддевки, кованые телеги с конями и продавай. Мужики поняли, что дело это ладное, что воровать мирской грош нельзя, и сами уже зорко следят за своими выборными начальниками. Но кабак и кабатчина одолевают всех и вся. Тут уж никакая власть ничего не поделает, и сбереженный от старосты грош поглощает кабак, да еще с придачей к нему целой коровы и лошади. Ищу везде общину, общинные институты, так звучно воспетые Златовратским, и о горе — не нахожу! Нахожу только одно — все тащут друг у друга, тащут как богослов Халява, чего не попадет под руку, хоть будь то истоптанная подошва или обломок колеса. И вглядываясь в окружающую меня народную жизнь и читая «Деревенские будни», скорбишь и умиляешься. Скорбишь — как худо живется мужику на земле, и умиляешься от мысли , как хорошо ему живется на луне. Нет, Глеб прав, а заглянул бы он в Сибирь, так побежал бы от этой жизни с такой поспешностью, что отхлопал бы все пятки о собственную мякоть. Право... верь, не шучу! Это что, выведенный им староста? Нет. Я бы показал бы ему Боготольского сельского старосту (Любавцев). Вот так феномен. Поймали двух воров, обокрали они железо с мельничных колес. Хозяева покраденных вещей привели к нему воров на суд и принесли покраденное железо. Любавцев, как новый Соломон, посадил и тех и других в католажку, а отобранное у воров железо снес в кабак и пропил. До такого «мудрого решения» ни один еще сельский староста не додумался! Кстати, где Глеб Иванович? Жив ли, здоров ли, как поживает? Поклон ему от меня, большой поклон. Ждал, что он пришлет мне полное собрание своих сочинений, да и ждать устал, а он обещал! Как поживает Максим Алексеевич, как поживает Вячеслав? Ни о ком ни слуху ни духу, что с Сереженькой? Я часто вижу его во сне и больно, больно мне за него. Ну что поделывают дамы? По прежнему сплетничают или утихли? Разрешилась ли наконец от бремени Александра Николаевна Засодимская? Супруг-то, я вычитал из объявлений, разрешился благополучно «задушевными рассказами»! Должно быть оба одновременно забеременели! Что-то поделывает Ольга Николаевна? Часто вспоминаем с Таней всех вас. Здесь ведь только можно жить одними воспоминаниями. Знакомых у нас весь город и в то же время — никого нет, живем уединенно. Я часто езжу в округ, Таня, же чтобы избавиться от скуки , занялась педагогикой: учит и наших детей и трех посторонних, таким образом зарабатывает в месяц 22 рубля. Хотели бы переехать на вечно в деревню, да оказалось не удобно. Впрочем, и город-то наш — та же деревня. Завелись хозяйством, а именно — имеем 10 куриц и одного журавля. Птица забавная, его принесли нам цыпленком, а теперь вырос с барана — ужасно ручной. Анка здравствует. Округ мне выпал на долю самый разбойный, населенный потомством ссыльно-поселенцев и каторжников, так как в Боготоле был каторжный казенный винокуренный завод. Конокрадство ужасное, и есть много теперь крупных купеческих фирм, капиталы которых приобретены разбоями по большим дорогам и конокрадством, да подделыванием фальшивых ассигнаций. Господи! Сколько я собрал легенд от которых волосы становятся дыбом на голове! Ну да хорошо настоящее. Редкий месяц проходит без убийства. Есть правильно организованные разбойничьи шайки, имеющие притоны в крупных селах, как Красная речка, Боготол. Веришь ли, нынешней зимой каждую ночь на дорогах от Красной речки до Боготола, на расстоянии 30 верст разъезжали до 50 человек верховых крестьян для охранения идущих с чаями обозов от грабежа. Для сопровождения волостных чиновников, едущих в город для сдачи подаяния в казначейство, постоянно подряжается конвой вооруженный револьверами. До чего дойдет подобное состояние — не знаю! Воровство в самом городе — сташное! Недавно, вследствие убийства 5 человек была раскрыта и схвачена шайка крестьянина Пушилина. В этой шайке находится поп по фамилии Чефранов. Когда это обнаружилось, то попа отрешили от службы. Чтобы выкрутиться из беды, он выдумал попросить у крестьян общественный приговор, в котором бы они удостоверили бы смиренное, подобающее евангельскому житие его. Собрались мужики в сборную избу и говорят: «Приговор мы тебе дадим, только и ты нас уважь, угости водкой». Поп выставил ведро. Распили мужики и говорят: «Одного мало — не пожалей еще ведерко! Уж мы тебя так расхвалим, что будешь доволен!» Заложил поп шубу и притащил еще ведро, тогда мужики затушили свечу, так как дело было вечером, схватили ведро и дай бог ноги из соборной избы! Когда добыли огонь, то в соборной оказалось всего только три человека, и когда поп стал укорять их в бесчинстве, то они и ответили: «Ты поп и разбойничал, а нас за 2 ведра в бесчинстве укоряешь! Ты моли бога, что остался сам-то цел, что не погубили тебя! Следовало бы тебя научить, но да Бог с тобой!» И смех и горе! Ты, может быть, спросишь: «А что же делает полиция ввиду частых разбоев?» А преспокойно получает откуп с каждой шайки! Ведь надо же чем-нибудь жить ей! В Красной речке наводит ужас на всех разбойник Кондрашин, и он преспокойно живет в селе и имеет везде притоны, переряжается то татарином, то девкой, то монахом и совершает поражающей дерзости деяния! Награбленный чай свозится к купцам и затем продается в лавках и магазинах. Отдуваются одни только несчастные мужики, доставляющие обозы. Ибо хозяева не принимают от них никаких оправданий. Весь ограбленный у них чай, они ставят им в счет и мужики, доставив товар, не только не получают денег за свой труд, а часто еще продают лошадей, чтобы расплатиться за ограбленный обоз чая. Вот, Батюшка, какие дела поделываются у нас! Вот тут-то и поборись и встань на защиту ограбленного мужика, а попробуй-ка написать об этом корреспонденцию, так ты же и будешь виноват ибо сейчас усмотрят в этом поступке подрыв власти. Поберегу уж этот весь материал к будущему. Передай от меня поклоны всем кто помнит меня. Жена и я шлем душевный привет Наталье Игнатьевне и всей семье твоей. Пиши, Бога ради, чаще, у тебя более свободного времени, чем у меня, да и жизнь у тебя богаче нравственными впечатлениями, чем у меня. Поклонись Василию Ивановичу Семевскому если увидишь его, Глебу Ивановичу и Максиму... Вытащи у Глеба экземпляр и вышли, расход за пересылку уплачу. До свиданья, жму крепко твою руку. Преданный и любящий тебя Наумов.

 

Мариинск , 28 марта 1885 г.

 

Многоуважаемый, дорогой друг мой Александр Михайлович! Письмо от 1 марта получил в первый день Пасхи в ту именно минуту, когда я только что налил себе рюмку, которой я мысленно чокнулся с тобой. Не унывай, что тебе приводится чокаться с Михневичем. Какой ни есть Михневич подлец, но он все-таки далеко нравственнее той сволочи, с какой мне тоже приходится чокаться. Много я виноват пред тобой, до того много, что даже не дерзаю оправдываться. Это именно то, что не черкнул тебе ни строки на предыдущее к этому письмо. Захватило оно меня во время призыва новобранцев, когда я как представитель окружного по воинской повинности присутствия, ездил с присутствием по округу, или, вернее сказать, метался по округу. Возил я его (письмо) в портфеле, выбирая удобную минутку побеседовать с тобой, но так этой минутки и не выпало. Утром присутствие в душной, тесной комнате, среди раздирающих душу сцен скорбного вопля и истерических причитаний матерей и жен новобранцев, подпись бумаг и т.п. ерунда отнимали время до часу, иногда до двух ночи. И такая шальная жизнь длилась с 1-го октября по 1-е января н.г. Вот все это время, каждую минуту и должен был держать «ушки на макушке», дело новое, человек я неопытный, того и гляди подвели бы за какую-нибудь сотню, две рублей. Купайся потом за чужую подлость. Вот, брат, в какой атмосфере приходится жить и действовать. И еда теперь хорошая у нас благодаря дешевизне, с рябчиками, стерлядью, осетринкой, а все мы с Таней худы как щепки. Не идет впрок, не идет именно потому, что тревог и борьбы еще больше, чем в Питере.

 

Да, борьба с полицией, жандармами завязалась у меня теперь не на живот, а на смерть. Их легион, а я один и, конечно, проигрываю, а потому и надеюсь скоро увидеться с тобой. Доносы о моей политической неблагонадежности, помимо уже губернского начальства, пошли в Петербург. Меня теперь заботит только одно — как я выберусь из Сибири, с семьей, без гроша денег, но авось... Это великое русское слово выручает меня каждый раз и обнадеживает в минуты скорбного раздумья. Утешает меня еще одно: это то, что я освежился, окунулся в народную жизнь и ... вынес самые безотрадные впечатления от нее. Утешает меня не то, что вынес безотрадные впечатления, а то, что узнал эту жизнь как она есть. Нужно, впрочем, сказать, что я попал в самый подлый округ, переполненный жидами, ссыльно-поселенцами, польскими переселенцами и детьми каторжных. Значит всеми сливками с подонков русской порочной жизни. Грустная картина, но не стану говорить о ней. Службы мне жаль покидать, не потому, что б меня привлекал поденный хлеб или увлекала карьера. Нет, а именно потому, что я как будто рожден для подобной службы, и, несмотря на всю растленность края, здесь все-таки много бы можно сделать. Заслуга даже уже в том, чтобы положить предел излишнему произволу и поголовному хищничеству. Но, с другой стороны, глядя, на все то, что совершается, невольно задаешься вопросом — да к чему все это. Пусть все как делается, так и делается, и все твои благие порывы не приведут ни к чему, капля чистой свежей воды не уничтожит всей той грязи и вони, какая накопилась веками в этом мире зла, а что б море не засосало и не поглотило тебя — остается один исход. Бежать, бежать от него, отряхая грязь с ног и я с радостью побегу, когда дадут мне в шею, туда, где скромному есть чувству уголок, то есть к Вам, к Вам, дорогие мои.

 

Немало погоревали мы с Таней над безвыходностью Вашего положения, неблестяще оно и теперь, да все же лучше. Да у кого теперь блестящее положение? Ты все-таки живешь в замкнутом кругу. Что делается в печати, да по слухам. А ты бы посмотрел, что делается в действительности, что приходится видеть мне ежедневно. Это какая-то оргия мошенничества. Хищничество, возведенное в закон, подлец на подлеце, подлость на подлости. Я наконец до того насмотрелся на все это, что перестал возмущаться. Скажу только одно — что мы катимся с быстротой водопада к неизбежному результату. Жизнь мы ведем крайне уединенную, нас все избегают, а мы, и того паче, всех. Читать решительно нечего, потому что, нет средств выписывать газеты и журналы. Да мне, впрочем, и некогда читать. Едва только начинается день, как начинается нахождение мужиков с жалобами на различные обиды. Только разобраться в этой массе ежедневных жалоб, так устанешь до одурения. В конце же концов становишься противен сам себе. Какую массу лжи, лицемерия должен напускать на себя, говорить не то, что думаешь и, мало того, взвешивать каждое слово, во избежание доносов. Что б не придали ему совсем другого значения. Вот где, дорогой мой, ежедневно совершается нравственное испытание, а не в редакции «Новостей». Я, наконец, начинаю мычать вместо разговора, понимай де как знаешь это мычание. Выводи какие хочешь значения из него.

 

О судьбе С-н и о главной виновнице его беды я слышал от сестры, которая гостила у нас зиму. Это возмутительно подло, даже в наше подлое время. Мне всегда, впрочем, сдавалось, что разнузданность языков у дам известного пошиба приведет когда-нибудь к подобному концу. О Елисееве скорблю, но не удивляюсь, он болен, болен. Меня поразила история, происшедшая между ним и Сашей, поразила потому, что Саша всегда уважала его и любила. Я возмущался, чтоб она могла дойти до того, чтоб больного старика, оставленного на их попечении, выгнать ночью из дома. А теперь, после того, как он поссорился со всеми, думаю, что и в истории с Сашей во многом он был сам виноват. Мнительность относительно окружающих его людей всегда была заметна в Елисееве, а теперь под влиянием болезни, она, вероятно, достигла поражающих размеров, и каждому ничтожному слову, взгляду он придает особенное значение. Но вообще теперь Бог один знает, что делается с людьми. Все друг другу не верят, друг друга подозревают, деморализация полная, так что не смотрел бы ни на что.

 

Татьяну Христофоровну утвердили, наконец, в правах наследства. Бороться есть из-за чего: все прииски ее отца находятся в Мариинском округе и один из них, Воскресенский, ее наследственный прииск, богатейший по содержанию золота. Цибульский при жизни своей убил 70000 рублей, отыскивая золотоносную жилу, но так и не нашел. Теперь они ведут разрез с другой стороны. Золото лежит глубоко в земле. Не скрыла ли его природа в недрах своих для нас, законных наследников, и тщательно прячет его от рук хищников. Нынешним летом, если буду жив-здоров, хочу объехать прииски и познакомиться с тайгой. Если что и исцеляет здесь душевные недуги, так это природа, в некоторых местах она положительно очаровательна, и не хочется отрывать глаз от тех картин, которые разворачиваются перед тобою. Полюбуйся, дорогой Александр Михайлович, на своего друга, до чего он сделался мариинским жителем, или, вернее сказать, — «замариновался», что о чем бы я не говорил, а в конце концов непременно сведу речь на мариинские дрязги, на наши до омерзения вонючие злобы дня. Продержи, пожалуйста, в «Новостях» в виде библиографической новости, что мариинский окружной исправник Дрягин сделал замечательное открытие в области испанской литературы. Этот наглый дурак, искусившийся во всевозможных подлостях и доносах, публично уверял меня, что «сатиру Дон Кихота написал отставной унтер-офицер Сундерван, живший за 500 лет до Рождества Христова». Не подумай, что я выдумываю. Это факт. Он также уверял всех, что у людей, питающихся морской водою, очень портятся зубы. Морской водой, по его понятию, питаются все петербуржские жители, так как, по его уверению, реки текут не в моря, а из морей. Он вверял также, что на 13 версте от Мариинска водятся еноты. Но еще лучше следующий факт — есть в Мариинске библиотека. Принадлежит она начальнику местной команды Черемному, который выписывает и журналы, и газеты, и книги, есть книги порядочные, за чтение всего этого добра, платится в месяц 50 копеек. Есть у него, как в каждой библиотеке, и каталог книг, в котором значится, например, «Губернские очерки» Щедрина, «Записки провинциала» его же, «Сатира в прозе» его же и т.д. Перечисленные произведения писателей, сочинения которых имеются в библиотеке, что же ты думаешь, нашелся такой читатель, который вдруг потребовал для чтения полное собрание сочинений Егоже. И стал уверять библиотекаря, что Егоже — единственный писатель, который написал такую массу сочинений по всем родам литературы. И этот весьма образованный читатель, страстный поклонник писателя Егоже — был господин мариинский окружной исправник Дрягин. А между тем, подобный дурак, над которым при других условиях только хохотал бы до упаду, отравляет тебе жизнь своими подлостями и пакостями. Ах не поверишь, до чего омерзительна жизнь здесь. Сплетни, доносы, мерзости и над всем этим царит невообразимая пошлость и глупость. Люди, получившие даже высшее образование, до того опошлились, что глядишь на них и дивуешься. Неужели университет существует для того, чтобы производить подобных гадин. И не думай, что это какие-нибудь старики, нет, это люди даже не достигшие 30 лет. Ах, пособи Бог убраться поскорее. Лучше голодать, как последнее время в Петербурге голодали мы. Но по крайней мере — жить среди людей.

 

Поклонись от меня всем, кто помнит меня, если видишься с Сережкой — то передай ему мой глубокий поклон. Передай глубокий поклон Максиму Алексеевичу. Мне, вероятно, по приезде из Мариинска, понравится его пойло, после того настоя из навоза, какой продается под названием иностранных вин, как то: портвейн, херес, мадера, и всякое пойло покажется нектаром. Можешь представить себе здесь есть даже шипучий херес. Раз собрались к нам гости, надо угостить, я посылаю в погреб Савельева, единственный существующий в Мариинске, приносят напитки, в числе их и бутылки хереса, распечатываем, и вдруг пробка вылетает в потолок, а вслед за пробкой и напиток , именуемый хересом. Пробуем, и что же оказывается — пиво, смешанное с водкой и еще какой-то мерзостью. Вот так херес! После выезда из Питера, я так и не куривал сколько-нибудь сносного табаку. Единственный табак здесь — Асмолова, мерзость возмутительная, а между тем, какие деньги дерут, страсть. Здесь даже гильзы делают чуть не из писчей бумаги. Есть здесь и благородное собрание, в котором я состою даже старшиной. Есть и оркестр, два жида пилят на скрипке и цыган на виолончели. Летом он ворует лошадей с подножного корма у крестьян, а зимой услаждает наш слух игрою. По избрании меня старшиной, попробовал я заикнуться, чтоб выписать какую-нибудь газету для благородного собрания, и батюшки, поднялась какая-то буря, чуть не объявили в противоправительственной пропаганде. Газеты не выписали, но купили урыльник для дам, так как до настоящего времени дамы бегали освежиться после танцев на улицу и присаживались, в случае надобности, на снежные кучи. Есть в собрании и занавески на окнах, которые действительно для многих кавалеров заменяют носовые платки, и даже полотенца для обтирания пота лица. Не думай, что сочиняю. Факт, что я сам, своими глазами видел это. Расскажу тебе еще один случай. Каждый член собрания холостой платит в год 6 рублей взноса, а женатый — десять. Купец, еврей Прейсман, член собрания, заплатил девять рублей и в счет в этой же платы ввел в собрание своего 22 летнего сына, отчаянного танцора. Когда старшины собрания возбудили вопрос, что за сына он должен внести отдельную плату в шесть рублей, что по выданному ему билету танцует он с женой и имеет право являться в собрание, то сынок и папенька вломились в амбицию, и папенька торжественно объявил старшинам собрания, что так как сын его танцует неутомимо и благодаря неутомимым танцам износил две пары сапог, то если старшины собрания желают взять с него плату за отдельный билет, то пусть прежде заплатят за сапоги, истрепанные сыном, танцевавшим для увеселения дам. Довод был настолько убедителен, что порешили стоимость членского билета заверстать обтрепанными сапогами. Бывают у нас в собрании и маскарады и маски. Вдруг, например, появится лошадь, завешанная рогожей и верхом на ней еврей с пейсами со скляночкою в руках, наполненною <жидкостью>, которой и начинает брызгать почтенную публику. Вонь распространяется невообразимая, и ничего, все нюхают, все довольны, все хохочут. Жидом замаскировался заседатель Хидятовский, лошадь — два писца его. И целую неделю город говорит о занимательной маске, напустившей такой вони, какой не в состоянии были напустить даже все члены благородного собрания. Но если бы тебе описывать все, что совершается у нас, так письмо мое, вероятно, потянуло бы фунта 2 или 3. Скорей, скорей бы только вырваться отсюда. Душно. Задыхаемся.

 

Татьяна Христофоровна шлет Наталье Игнатьевне поклон и благодарность за присылку пломбы. Глубокий поклон она шлет и тебе и детям. Поклонись и от меня уважаемой Наталье Игнатьевне и поблагодари ее за память о нас. В нынешнее время немного найдется людей, которые бы долго помнили друзей своих. Прости меня, Александр Михайлович за долгое неумышленное молчание. Иной раз и рад бы писать, да так скверно, скверно на душе, что не хочется ни своих ран бередить, и на других тоску нагонять, у каждого теперь много на душе и своей неизбывной тоски. Пиши, пиши, бога ради, чаще. Верь мне, что каждое твое письмо — для меня так же радостно, как радостно было бы для мертвого — воскресение жизни. Ведь мы — в могиле, в могиле, и так же сосут и точут нас черви. Точут заживо. Прощай, твой неизменный друг, уважающий и любящий тебя Наумов.

 

Мариинск, 13 октября 1885 г.

 

Дорогой, многоуважаемый друг мой Александр Михайлович! Удивлению моему нет конца! Послал я тебе письмо 2 апреля н.г. Затем послал письмо 14 июля по адресу газеты «Новости», и ответа нет да нет. Прихожу к одному заключению, что, вероятно, ты забыл обо мне и думать или, рассердившись за что-нибудь, пожелал прекратить со мной всякие сношения. Живя в таком городе как Мариинск, от которого не только Бог, но даже и черт отвернулись, чего не передумаешь, к каким только заключениям не придешь. Читаю твои фельетоны в «Новостях» и вижу из них, что ты жив, хотя духом не бодр и не весел, и удивляюсь твоему молчанию. Думаю еще порой, что, может быть, письма перехватывают, что тоже весьма мудрено. Екатерина, сестра моя проездом из Сибири в Париж была у тебя ..., но не нашла тебя там. Вот почему я адресовал письмо в редакцию «Новостей», куда адресую и настоящее.

 

Что тебе сказать о нашем житие-бытие. Хотелось бы много, много рассказать кой-чего, но все это до такой степени скверное, мерзкое, что лучше и не говорить. Жизнь и без того скверна, так уж к той доле желчи, какая накипает теперь у каждого, прибавлять еще порядочную дозу таковой, уже безбожно. По крайней мере, так я думаю. Если ты увидишься когда-нибудь с Ядринцевым, то спроси его, он тебе много может рассказать о том, что тут проделывают со мной. Бог даст, в августе месяце будущего 86 года увидимся с тобой, разопьем бутылочку-другую винца и отведем душу в излиянии общей скорби. Мне так порою хочется плакать. Но уж выплачусь в Питере.

 

В конце августа я был в Томске, и представь мое удивление при встрече со Станюковичем. Я сердечно ему обрадовался, думая встретить в нем живую летопись. Но, увы, не много я узнал от него. Одному только сердечно порадовался, что Сереженька вылечился наконец от своего продолжительного недуга и, вероятно, воздух родины окончательно поправит его здоровье. Радуюсь за него. Если ты переписываешься с ним, пошли ему от меня большой, большой поклон. О тебе он ничего мне не сказал, отозвавшись тем, что не виделся с тобой и ничего не знает о твоем житье-бытье. Все более говорил и восхвалял Пыпина и Стасюлевича. Вижу, что ты усердно работаешь, но вознаграждает ли работа по крайней мере настолько, что можно существовать? Читая твои фельетоны, чувствую страшную душевную боль за тот полный погром, который обрушился на несчастную литературу, за то роковое, деморализующее влияние, какое он внес в среду литературной братии. Так, например, Станюкович передавал мне, что Николадзе отвернулся от всего теперь и строит где-то железную дорогу. Неужели это правда? В одном из фельетонов и ты говорил, что теперь так много отшатнувшихся от прошлого. Невеселое же верно житье у Вас? В 243 номере «Новостей» я с наслаждением читал твое справедливое негодование против сплетнической литературы, которая находит наслаждение клеймить и пятнать людей, чем-нибудь неугодивших автору. Клейми их, дорогой Александр Михайлович, клейми. Стоит того. Всевозможные подлецы находят в этом пищу для себя. Для них нет ничего святого. Говорю тебе это потому, что более всех пострадал от низкой клеветы, лжи, обрушившейся на меня и обрушившийся со стороны радикальной печати, явившейся услужницей жандармов и полиции. И так больно, больно видеть все это. Действительно, в нашей жизни происходит такое, что для характеристики его не подберешь даже слов.

 

Спроси Ядринцева, он все расскажет тебе!

 

Когда-то я читал, забыл уже где, о жизни Брауншвейгского семейства, кажется в Холмогорах. Вот эту жизнь в заточении испытываем теперь и мы. Мы так же отрезаны от всего мира и, пользуясь, по-видимому, полною свободой, в сущности терпим самую страшную казематную жизнь. Если прожить так еще год, два, три, то если не сойдешь с ума, то по крайней мере разучишься окончательно говорить. Читать нечего, да и когда? Бумаги завалили. Материалу масса, но разобрать нет ни времени, ни желания. Чувствую, что умираю, но умираю медленной смертью. Дорогой друг Александр Михайлович! Поговори, Бога ради, с членами литературного фонда. Не дадут ли мне из фонда в будущем году 400 рублей, взаимообразно, чтоб выбраться из Сибири. Оставаться здесь более нет возможности. В Питере я приищу себе какое-нибудь местечко. По крайней мере там мы хоть и будем голодать, но я не буду испытывать тех страшных нравственных страданий, какие переживаем мы здесь. Мы изболелись, измучились.

 

Передай от меня большой поклон уважаемой Наталье Игнатьевне. Татьяна Христофоровна целует ее и низко тебе кланяется. Поклонись от меня всем, кто помнит меня.

 

Пиши, Бога ради. Несколько строчек не много отнимут времени, а для меня они дороги. Видит Бог, как дороги. Я жду их, как вести с родной стороны, из родной среды.

 

Сердечно преданный тебе Наумов.

 

Мариинск, 4 октября 1886 г.

 

Многоуважаемый и дорогой мой друг Александр Михайлович. Много, много я виноват пред тобой, до того много, что считаю невозможным даже оправдывать свое столь продолжительное молчание. Но так как нет действия без причины, то свое молчание я объясняю следующим, может быть, извинительным поводом. Еще в феврале месяце начал хлопотать о переводе на службу в Питер и втайне лелеял мысль, что к лету переезд состоится, и вместо письма я лично предстану перед тобой. Мечты мои не состоялись. Я остался на зимовку в Сибири, но надежду на перевод не потерял. Зря я не брошусь в Питер, настолько уж умудрен опытом, и в крайнем случае, если по будущему лету меня не переведут, то в силу нового закона о привилегиях для лиц, выехавших на службу в Сибирь из России, я возьму 4-х месячный отпуск с сохранением содержания и пособием и хоть на время загляну к Вам, отведу душу. Теперь ты, я думаю, получил уже от Ядринцева горную алтайскую полынь и настоял ее. Напиток прелестный. Я считаю его тем нектаром, которым услаждались олимпийцы. Вспоминай меня, прикасаясь к оному. Что писать о себе, служу и чувствую, что день ото дня все более и более втягиваюсь в свои обязанности и нахожу в них отраду. Ах, много бы можно было сделать хорошего, но только не в настоящее время. Наслаждаюсь тем, что натравливаю жандармов на полицию и любуюсь, как они едят друг друга. Изучаю общину. Набираю материалов, а материалов — у-у-у-у, как много, да ведь каких, какие и не снились нашим мудрецам. Верь мне, говорю правду, можно удивить мир. Вы там в Питере и понятия не имеете о том, что творится в народе. С каким наслаждением я прочел «Пестрые письма» Щедрина в сентябрьском номере «Вестника Европы». Вот это талант! Целый день я ходил, как ошалелый, под влиянием их, и окружающая мерзость показалась, наконец, до того мерзостной, что хоть в гроб ложись, и припомнились мне слова покойного Николая Курочкина: «Мало того, что в гроб положили, еще и свинцовой крышкой прихлопнули!»

 

Но, вероятно, существующие ныне небылицы в лицах не примут этого рассказа на свой счет и будут удовольствоваться всласть просвирками от муромских чудотворцев, какие полностью вошедшие в гору деятели, срывавшие во время оно горы на ровных местах. О, время, о, нравы, о, деятели! Глубокое впечатление произвел на меня также своей жизненной правдой рассказ, помещенный в этой книге, «Лето среди переселенцев». Ах, как верно все это схвачено! Я чуть не каждый день вижу эти сцены и потому имею право сказать об них слово, тем более, что каждое лето мне, как мировому посреднику, приводиться разбирать возникающие между новоселами и старожилами-сибиряками споры и примирять их. Верно, верно, все верно! Обрати внимание на этот рассказ. Расскажу тебе следующий случай. Нынче летом шла одна партия новоселов, голь перехожая. В партии помер ребенок. Они принесли его в церковь отпевать. Поп заломался, начал требовать метрические сведения и т.п., чтобы сорвать с них побольше за отпевание. Мужики обозлились и не дали той суммы (как они говорят), какую просил, обозлился и поп и ушел из церкви. Тогда вся партия мигом порешила оставить труп в селе, среди улицы и уйти. Что и сделали, скандал вышел солидный, и поп отпел ни за грош. Много терпят эти многострадальные сеятели и хранители земли русской. Но грустно одно, что раз оторвется мужик от своей земли, ему трудно усесться на новую, как бы хороши порой не были условия. Бродячая жизнь иногда в течение 2-х лет вносит свою долю растления в нравы его. Его же все тянет куда-то, а куда, сам не отдает себе отчета. Грустно смотреть иногда, обустроиться мужик, заведет скота, земли много, не охватишь глазом, проглянет в его жизни благосостояние, и где бы пользоваться им, он вдруг, ни с того, ни с сего продает избу, скот, все орудия, снимается и идет на вольную землю, и, глядишь, через год, много через два является снова, разорившись в корень, на старое место и нанимается в батраки или идет на прииски. А раз он пошел на прииски, то уж погиб, погиб невозвратно.

 

— Куда вы идете, чего вас тянет, ведь и здесь хорошо? — спрашиваешь их.

 

-Хорошо ... Чего сказать ... Жизнь сдобная ... да, вишь, там (где-нибудь на Амуре или в Туркестане), пишут, ловчай будто укрепиться можно!

 

И идет, и, не «укрепившись ловчей», возвращается нищим, и только скребет в затылке до корост.

 

Ах если б было время писать!

 

Дорогой Александр Михайлович! Попроси редакцию «Северного вестника», пусть она соблаговолит выслать мне бесплатно экземпляр своего журнала. Придет время, я заплачу им статьями, которые, по всей вероятности, они не отринут. Не прибегнул бы я к сей унизительной просьбе, если бы имел деньги выписать, но в том-то и дело, что <не> бедую, конечно, обедать есть чем, но уже лишней копейки нет ни на что, уволь, даже на штаны, и те приходиться шить в долг с рассрочкой. А я понятия не имею, что это за журнал, да и вообще здесь относительно нравственной пищи голодуха страшная. Почитать же хочется, хочется знать, что делается на белом свете. Не забудь, о чем прошу, если только признаешь возможным для себя исполнить мою просьбу. О том, как тебе живется, не спрашиваю, ибо не единым хлебом человек жив бывает. Напиши мне, пожалуйста, хоть строчку о Сергее Николаевиче, если только имеешь об нем какие-нибудь сведения. Мне жаль его сердечно. Написал бы ему, да не знаю где он. О Станюковиче, хотя живем друг от друга за 200 верст, не имею никаких сведений. Болтун он, вот что скажу я о нем. То-то будет рисоваться по приезде в Питер своими страданиями и борьбой. Скупил, говорят, в Томске всю почтовую бумагу, собираясь писать какой-то роман. Что-то не весело живется вам в Петербурге: мерзость запустения, должно, во всем дает себя знать, на все накладывает свою пакостную печать. Иной раз даже примиряешься с своей захолустной жизнью. Вот уж по крайней мере, ни уши не слышат, ни очи не видят. А на мелкие пакости смотришь как на такое зло, которое может сдуть малейший благоприятный ветерок.

 

Ты, я думаю, уже слышал о приключении с твоей крестницей Катей. Ну и молодец же девчонка! Такой находчивости, такого присутствия духа в шестилетнем ребенке я положительно не ожидал. Вообще, это ребенок с выдающимися способностями. Мы даже не видали, как она училась среди детей читать и писать. Теперь они все учатся у нас французскому, немецкому, а с нового года начнут и английский язык. Вера уже свободно читает по-французски и пишет небольшие письма. Немецкий идет несколько слабее. Из остальных предметов занимается с детьми сама Татьяна Христофоровна. Николай, первенец наш, не радует нашего сердца. Душа у него хорошая, но способностей, кажется, никаких. Вообще, девчонки и перегнали и нагнали его. И чуть ли из него не выйдет художник, он не расстается с карандашом. Жаль, что только нельзя ему найти хорошего учителя рисования, иногда над карикатурами его призадумаешься, до того они хороши и в них видна мысль.

 

Как много мог бы дать ему в этом отношении Питер.

 

Вспоминаем мы вас тут чуть ли не каждый день, уж во всяком случае, должно быть чаще, чем вы нас. Право. Думаю так. Прости за откровенность. Нам, в нашей замкнутой уединенной жизни только и остается одно, что вспоминать прошлое, своих друзей и мечтать о будущем и встрече с ним.

 

Татьяна Христофоровна и я шлем глубокий поклон и привет Наталье Игнатьевне. Поклонись и всем знакомым, кто помнит нас. Максиму Алексеевичу, Антоновичу рыбы не послал потому, что ее нет в Мариинске. Я заказывал Ядринцеву купить ее проездом через Нарым и свести от меня, но он, вероятно, забыл. Заболтался, и из ума вон. Письмо это посылаю через Сашу Бух, потому, что не знаю твоего адреса. Прощай, дорогой, мой Александр Михайлович. Прости меня за молчание, столь непростительное, и не следуй моему примеру. Если будет свободная минутка, черкни хоть слово. Теперь у меня является возможность чаще переписываться еще и потому, что я нашел себе делопроизводителя, который значительно облегчает мне бумажный труд, и у меня начинает появляться свободное время. Но с половины октября по декабрь месяц я снова буду занят разъездами как председатель воинского присутствия и за это время не жди уже письма от меня. Письмо пошлю тебе в декабре.

 

Прощай. дорогой мой. Пиши почаще. Жму крепко. Крепко твою руку. Уважающий, любящий тебя и преданный тебе Наумов.

 

P.S. Передай глубокий поклон Елисеевым.

 

Томск, 21 октября 1887 г.

 

Дорогой и многоуважаемый друг мой Александр Михайлович! Ты не можешь представить себе, как мне было больно, как я терзался во весь свой путь по Сибири мыслью, что уехал, не простившись с тобой. Как это случилось? И сам не знаю. Я сделал глупость, что обещал тебе уведомить телеграммой о дне отъезда. Не будь этого, ты, вероятно, зашел бы ко мне утром, в четверг 24 сентября, и мы бы выпили прощальную чарочку. Я все не терял надежды до второго звона на вокзале, что увижу тебя. Телеграммы я не послал потому, что до 8 часов вечера в среду 23 сентября не знал, что поеду в четверг, ибо мне нельзя было ехать из Питера, не простившись с Петровым, а его застал дома только в семь часов вечера в среду. Затем я знал, что ты ночуешь со среды на четверг в Питере, а где именно, не знал, а потому и не знал, куда именно послать тебе телеграмму. Отложить отъезд до пятницы или до субботы было страшно, ибо ударили холода, и я рисковал не захватить парохода по Каме, и тогда, мне из лишнего прожитого дня привелось бы хлестать более 1000 верст на лошадях при моем и без того слабом здоровье и при моих крайне скудных средствах, ибо деньги взятые из фонда я вез почти целиком за уплату срочных долгов в Томске. Я сделал хорошо, что поторопился уехать, ибо пароход, на котором я ехал по Волге, и по Каме, едва добрался я до Перми, так как по Каме были уже забереги и попадалось сало. Уже в Екатеринбурге в вокзале железной дороге я узнал, что пароходство по Каме прекращено. Я просто перекрестился, что успел-таки добраться до Перми на пароходе. Что бы было, если бы я потерял лишний день!

 

Наконец-то я добрался до Томска, до своей родной семьи. От Тюмени до Томска 1400 верст я ехал на лошадях. И как только доехал жив и здоров, и сам не знаю. Избило меня всего, растрясло до того, что едва пишу тебе настоящее письмо, ибо рука ходит ходуном, как от самого тяжкого похмелья, и в голове точно туман и ад какой-то. Не доезжая двух станций до города Ишима Тобольской губернии, у меня открылось кровохарканье. В Ишим я приехал вечером в 9-ть часов. Погода была ужасная, шел дождь, снег, ветер пронизывал до костей. Кровохарканье усилилось до того, что я плевал одной кровью и тотчас послал за доктором. И вот, на почтовой станции в г..., в сраму, в сырой комнате меня уложили вместо постели на жесткий диван, набитый клопами, и велели пользоваться полным спокойствием. Боже, какое страшное, почти предсмертное унынье охватило меня при тусклом мерцании сальной свечи. Я думал, что неужели мне суждено навек закрыть глаза вдали от семьи, от друзей, в совершенно чужом городе, где нет ни одного знакомого человека. Эта ночь была страшная ночь, кровь валит, клопы, как адские духи, впились в меня, а мне врач предписывает полный душевный и физический покой. Ну, думаю, что будет, то и будь. Но я хоть полумертвый, да доберусь до семьи и, отдохнув только день, пустился в путь с кровохарканьем, но то ли от влияния чистого воздуха, или от других причин, оно через два дня прекратилось само собою, и, как видишь, приехал в Томск и беседую теперь с тобой, дорогой мой Александр Михайлович. Приехал я вчера, 20 октября. Жена, дети, все здоровы и Татьяна Христофоровна шлет глубокий поклон и тебе, и Наталье Игнатьевне.

 

Спасибо тебе, дорогой мой Александр Михайлович, за твое участие и хлопоты по устройству моего дела с фондом. Не забуду твоей услуги и, будь спокоен, жив ли буду или нет, но ты не будешь поставлен в неприятное положение перед ручателями за меня. 21 сентября в понедельник я обедал у Елисеева. После обеда, когда стали пить чай, Елисеев вдруг спросил, был ли я у тебя? Я сказал, что был несколько раз. Он вдруг спрашивает меня, от чего ты никогда не зайдешь к нему. Тут вмешалась Екатерина Павловна и стала рассказывать о возникшем между Вами недоразумении. Дура она, дура набитая, и я думаю, что всю эту историю заварила она. Елисееву ужасно желательно забыть все и снова стать с тобой в хорошие, прежние отношения. Мне жаль старика, больной он, забытый всеми доживает свои последние дни. Советы давать не годиться, да ты, вероятно, и не примешь мой совет, но я все-таки скажу: «Сходи, ты, к нему, забудь все. Ему же недолго остается жить, кто знает, может быть, в виду вечной развязки он и ищет примирения».

 

Барнаульское место оставлено за мною, и я не теряю надежды, что скоро при более лучших уже условиях увижусь с тобой, дорогой мой Александр Михайлович, а теперь до свидания. Спасибо тебе за все, пиши ко мне хоть строчку. Напиши, что ты не сердишься за мое внезапное бегство. Передай мой глубокий поклон и привет уважаемой Наталье Игнатьевне. Поклонись от меня Антоновичу. Скоро пришлю тебе с братией алтайской горной полыни. До свидания, жму твою руку, любящий и уважающий тебя Наумов.

 

Томск, 21 марта 1888 г.

 

Многоуважаемый и дорогой Александр Михайлович! Искренне глубоко благодарю тебя за твой глубоко правдивый ответ о моей статье. Я радуюсь, что чутье мое не обмануло меня. Статья эта мне страшно не нравилась, как я и писал тебе, и если послал ее тебе, так единственно руководствуясь той мыслью, что сам себе судьей быть не могу, ибо не раз испытывал такое явление, что те статьи, которые мне не нравились, и редакции, и читатели признавали хорошими, так было с моими рассказами «Деревенский торгаш», «Мирской учет», «Умалишенный», и наоборот. Те рассказы, которые мне нравились, признавались редакциями за дурные, и их отказывались печатать, как например «Святое озеро». Ты совершенно прав. Избранная мною форма крайне неблагодарна, и я никогда больше уже не возвращусь к ней. Рукопись мою брось, сожги, одним словом, что хочешь то и делай с ней, мне ее не нужно. Еще раз прими мою глубокую благодарность за твою сердечную искренность ко мне.

 

Глубоко благодарен тебе и за присылку твоей книги «Беллетристы-народники», которую затаскали у меня из одних рук в другие так, что ни я, ни Танечка даже не прочитали ее. Она побыла в доме у нас с часу дня, когда получил ее до 8-ми часов вечера того же дня, а с тех пор все в посторонних руках. С книгой твоей «Граф Толстой» произошло то же явление. Она обошла весь Мариинск, так что едва выходили перед отъездом. Затем обошла весь Томск, а теперь угадай, где она? Ни за что не угадаешь... в Иркутске. Во время бытности моей в Питере, через Томск проезжал Потанин, выпросил ее у Танечки и увез в Иркутск, обещавши выслать ее с первой же почтой, и не шлет до сих пор, и я уверен, что она гуляет по городу. С одной стороны, это доказывает, как я говорил тебе в Петербурге, что в читающей, интеллигентной публике, а особенно среди молодежи, на твои произведения громандный спрос. Я передавал тебе мнение Деспот-Зеновича, а это европейски образованный человек, человек, который был в дружбе с Виктором Гюго. С другой стороны, я думаю, что по своей доброте приношу тебе большой ущерб, а именно: не давай мы с Таней твою книгу для прочтения, ее бы выписали, а другой, прочитавши ее, уже не выпишет, пожалуй. Ведь русский человек всегда готов вообще наслаждаться на дармовщинку, а составлять библиотек себе о-ох неохотник.

 

С переездом в Томск на нас с Таней посыпалось горе за горем. В начале января Коля заболел дифтеритом, но отводились. Только что прошел дифтерит, как у всех детей появилась ветряная оспа, просто замучились. Все эти Божьи милости получаются детьми в гимназиях. Это тоже знамение времени, детей не только уродуют, и убивают нравственно, но даже и физически. Совсем, кажется, собираем упразднить молодое поколение при помощи латыни, дифтерита и оспы.

 

Жаль, что не написал причины твоего разлада с Михайловским. Газет я не читаю, журналов тоже, и не потому, что не желал читать, а не имею решительно средств выписывать их. Каждый грош на счету и, не имею лишнего гроша, лишены даже возможности подписаться в библиотеку. Живем во тьме и неведении дел внешнего мира. Но Татьяна Христофоровна в январской книжке «Северного Вестника» случайно прочитала статейку Михайловского, направленную против тебя, и в которой мы усмотрели, что современному всероссийскому Дон Жуану очень не понравилась твоя нелюбовь к Дон Жуанам, гоняющимся за свеженькой клубничкой. У Михайловского всегда был зуб против тебя. Это очень заметно было еще во время существования литературных обедов. Хотя С.Н. Кривенко и уверял меня, что Михайловский не фат, что у него настоящая душа, что он только кажется таким и много переносит душевных неведомых миру страданий. Но, грешный человек, я не верил его страданиям. Он просто драпировался только в них, чтобы прикрыть свои эротические наклонности. Свое поползновение срывать в жизни только цветы, цветы и цветы, не думая много о судьбе тех стебельков, с которых он сорвал девственный, только что распустившийся цветок. Право так. Но может быть я и ошибаюсь.

 

Что сказать тебе. Служу, но служу уже спустя рукава. Не поднимаю больше войны ни с полицией, ни с кулаками, ни с кабатчиками. Бесполезная война, что укрепилась веками, того один человек, да и человек-то еще маленький, не переделает и не облегчит даже на йоту положение сирого брата своего. Будет, повозился я в Мариинске. Ах, очень я хотел сообщить тебе много материала, чтобы отделать хорошенько провинциальную печать в лице сибирских газет. Материал достойный того, чтобы на него обратить внимание. Пора бы коснуться этого вопроса, какую пользу приносят краю и народу эти газеты, во главе которых стоят люди, хотя и честные, хотя и руководящееся добрыми намерениями, но вследствие незнания края, незнания народа и жизни его, незнания всех условий, какими скрепляется всякое мало-мальски честное намерение, они вредят тому же народу, о пользе которого ратуют, тому же делу, за которое, по-видимому, стоят. Как эти честные газеты служат только грязной клоакой, в которую стекаются всякие клеветы, поносы, сыплющиеся от писателей и всяких пакостных проходимцев, которых прогоняют вон, не допуская их грабить и объедать народ. Что подобные газеты под видом обличения зла служат только злу, полиции, жандармам и кабатчикам.

 

Явление это в высшей степени поучительное, и следовало бы открыть глаза этим несчастным деятелям слова и направить это слово на более лучшие стремления. У нас мало обращают внимание на провинциальную печать и делают большую ошибку. Честная провинциальная печать может много, много принести добра, если она разумно будет относиться и разбирать истину, а не зря считать за правду и за жрецов правды всяких мошенников, которые эксплуатируют печатное слово ради постижения своих грязных интересов. Я не мастер на подобного рода статьи, но если бы ты пожелал взяться за это действительно благотворное дело, польза от которого была бы громадной, то напиши, я доставлю тебе факты и все официальные документы, на основании которых ты можешь оставить громовый по этому поводу фельетон и совершенно новый для читающей публики.

 

Жду не дождусь переезда в Барнаул. То лицо, на место которого я буду назначен, уезжает. Хоть бы отдохнуть мне на приволье, там уже никто не будет стеснять деятельности, ни одна шельма в форме жандарма полиции не подставит мне ноги. Никакого губернатора я знать не буду и могу плевать на него, сколько душе угодно. Ах! Хорошо бы! А природа... Боже, что это за роскошь. Сколько здоровья дал бы мне этот благотворный, свежайший воздух Алтая. Мы с Танечкой купили уже новую колоду карт и все ворожим, скоро ли? Здоровье мое поправляется. Сидим все дома в полном уединении от мира и дрязг его. Татьяна Христофоровна и я шлем большой, большой привет многоуважаемой Наталье Игнатьевне и всей семье твоей. Прими от меня мой душевный привет и еще раз мою глубокую благодарность за твою искренность, которую я ценю в человеке дороже всего. Прощай, пиши, если будет время. Будь здоров. Твой неизменный и преданный тебе друг Наумов.

 

Томск, 29 августа 1888 г.

 

Многоуважаемый и дорогой друг мой Александр Михайлович. Прежде всего буду говорить с тобой о деле. При настоящем письме я посылаю на твое имя доверенность, по которой ты получишь 250 рублей — % следующих за 1888 год 5000 рублей, вложенных в Государственный Банк Сибиряковым на мое имя и внесешь эти деньги в уплату долга моего в литературный фонд в размере 500 рублей, взятых в минувшем 1887 году. Прости великодушно, что я обременяю тебя подобным образом. Я дал бы эту доверенность Льву Константиновичу Буху, чтобы избавить тебя от хлопот, тем более что у Буха хранится и расписка Государственного банка, выданная на прием этих денег на хранение 15 февраля н.г. Заем 492, 722, но дело в том, что Бух временно, вероятно, на даче, и я не знаю адреса их квартиры, а знакомых, у которых бы я мог спросить в Питере об их адресе у меня нет. Адрес Буха ты можешь узнать в Питере через адресный стол и, взяв у него расписку Банка или вместе с ним, сходить в Банк и получить % капитала для уплаты в фонд. Тем более, что ты же и представитель фонда.

 

Наконец, поздравь меня. Приехал в Томск новый губернатор и привез известие, что я переведен в министерство императорского двора на ту должность, о которой я ездил хлопотать в Питер. Жалование я буду получать 4500 руб в год, Жду только со дня на день приказа о переводе, и тогда немедленно выйдем из Томска в Барнаул. Остальные 250 рублей долга моего в фонд по займу 1887 г. я думаю уплатить в этом же году по частям, а в будущем году отдать и остальной долг свой в фонд. Теперь и я передохну от вечной нужды, преследовавшей меня всю мою жизнь. 26 августа мы с Таней выпили за здоровье Натальи Игнатьевны и твое. Послал бы телеграмму вам, да вечное горе помешало: денег не было. В июле месяце к нам в Томск неожиданно приехал Глеб Иванович Успенский и пробыв несколько дней, уехал 24 июня обратно в Питер. Эти несколько дней я никогда не забуду. Мы провели их почти беспрерывно вместе. Конечно, и попили, но в меру. Он много всего чего-то хорошего, освежающего в мою будничную затхлую жизнь привнес. И точно как-будто воскресил силы, задремавшие во мне. Спасибо ему. Мы проводили его с Татьяной Христофоровной до перевоза, и грустно нам стало, когда распрощались мы с ним. Увидимся ли еще когда? С дороги я получил от него два письма. В одном он писал, что его чуть не расшибли лошади, так как на всем скаку повозка опрокинулась на бок, и кони несли их в таком положении несколько времени. Такие эпизоды в езде по Сибири не диковинка, но как- то всегда случается, что они кончаются благополучно. Благополучно обошлось и с ним. Представь себе, кого еще обрел я в Томске, Александра Ивановича Писарева, который сослан сюда административным порядком. Теперь хоть есть с кем выпить и отвести тоскующую душу.

 

В конце июля в Томске произошло многознаменательное событие. Это открытие Томского университета, но прошло оно как-то незаметно, как-то чересчур буднично, точно как будто открыли приходское училище. Впрочем и попечитель учебного округа Флоринский, и епископ в своих речах с первых почти слов выразились, что они употребят все усилия, чтоб предохранить новорожденное дитя от заразных болезней века. Все ожидали, что скажет речь и жандармский полковник, но он почему-то умолчал. Во время открытия разыгралась буря, и над университетом раздавались оглушительные раскаты грома, которые заглушали ораторов. Должно быть сама природа возмутилась содержанием их и с негодованием заглушила их своим салютом.

 

Вот и все, что могу сказать тебе более выдающегося из той непроглядной тьмы интриг и всяких чиновных подлостей, в среде которых протекает моя жизнь. Успенскому понравилась Сибирь, и он хотел приехать сюда и на следующее лето. Но она понравилась ему сгоряча, поразив его своим простором, своим своеобразным складом жизни. Но поживши в ней поболее, вынесешь или глубокую ненависть ко всему, или уж заснешь и заснешь беспробудно. Ну как поживаешь ты, дорогой Александр Михайлович? Я уже не претендую на твое молчание. Объясняю его просто и обилием работы, а то и просто тем, что не о чем писать. Должно быть, сложно же живется вам в Питере, если Глеб Иванович нашел нравственный отдых в Сибири и почувствовал себя даже лучше, побыв в ней. Что касается до отдыха, то здесь его действительно много. Спи, сколько кто сможет, никто и ничто не помешает, но что можно было бы нравственно отдохнуть, сомневаюсь.

 

Послал тебе с одним молодым человеком горной алтайской полыни, получил ли ее? Начал писать тебе настоящее письмо 29 августа, а кончаю его сегодня, 14 сентября. Вот как живу богато, что до сих пор не было 14 копеек, чтобы отправить его. Но скоро уже конец этому безделью. Со дня на день теперь жду Высочайшего приказа о переводе и тогда непременно полечу в Барнаул. О выезде пошлю тебе телеграмму на тот случай, что может быть и захочешь перекинуться со мной словечком. Бога ради, если узнаешь адрес Буха и увидишь его, то попроси его написать мне хоть два слова и сообщи адрес мне.

 

Татьяна Христофоровна посылает свой душевный привет Наталье Игнатьевне и тебе. Передавай уважаемой Наталье Игнатьевне и мой сердечный поклон. Все мы здоровы, только у Веры и Николая болят глаза, и на Веру уже надели очки. Вот они плоды-то современного обучения. Желаю тебе и семье твоей всего, всего хорошего, а главное, здоровья. Извини еще раз, что утруждаю тебя хлопотами. Твой всегда, искренне преданный тебе и уважающий тебя Наумов.

 

P.S. Проценты по облигациям Восточного займа III-го выпуска получаются 1-го мая и 1-го ноября. Да будь так добр, Александр Михайлович, сообщи мне, сколько следует внести процентов на 500 рублей, считая заем их из фонда на два года. Наумов.

 

Томск, 10 февраля 1889 г.

 

Дорогой друг мой Александр Михайлович. С болью в душе читал я письмо твое от 10 ноября минувшего года. Ты о многом умолчал, но я читал между строк тяжелую повесть твоей грустной, разбитой жизни. Напрасно ты предполагал, что я пришлю по твоему адресу много-много укоров. Нет, дорогой Александр Михайлович, ошибся ты. Ни одного укора я не пришлю тебе, ибо по моему мнению, никто не имеет права осуждать человека, прав он или не прав, сделав тот или другой шаг в своей жизни. Ты человек умный, развитой, гуманный, ты находишься уже в тех летах, когда перестают уже действовать под влиянием какого-нибудь минутного порыва, а строго взвешивают каждый свой поступок, и вероятно, причины, вызвавшие такой перелом в твоей жизни, были настолько тяжелы и скажу, при том уважительны, что ты иначе и поступить не мог. Я так думаю.

 

Не везет нам с тобою в жизни, не везет, роковые мы! Я тоже пережил за это время слишком много. Вот и причина, почему я так долго не отвечал на твое письмо. Во-первых, то место в Барнауле, в котором я приезжал хлопотать в Питер, войдя ради покрытия расходов на эту поездку в долги, и которое было обещано мне Петровым и обещано было так категорично, что я имел глупость уже считать свое положение устроенным, улыбнулось мне. Назначен другой, а не я. Что это значит, я понять не могу. Подлость ли это со стороны Петрова, стечение ли каких-нибудь неблагоприятных для меня обстоятельств, вынудивших его изменить своему слову, не знаю, да и знать уже не хочу. Вечная гнетущая нужда, разбитое здоровье, вечные неудачи сделали свое дело. Жизнь потеряла уже для меня свой интерес и прелесть, и мысль о могиле является уже отрадной мыслью.

 

Ты, может быть, подумаешь, прочитавши эти строки, какой я жалкий, ничтожный человек, что не дали ему место, так он уже и жизнь свою считает разбитой и забыл все высшие, лучшие интересы, из-за которых другие люди самоотверженно жертвуют жизнью, мечтает о могиле, как будто счастье в жизни и самая жизнь и должна заключаться только в получении местечка с хорошим окладом. Может быть, ты и будешь прав, но я скажу все-таки свое: да, в этом месте для меня заключалось все. Я рассчитывал, получив его, дать хоть какое-нибудь образование своим детям, а теперь я вынужден взять их из гимназии единственно потому, что мне нечем платить за обучение, не на что покупать учебников и, знай, не на что одевать их, ибо жалованья и хватает на удовлетворение насущных потребностей, а взятки я не возьму, хоть <как> бы ни были тяжелы условия жизни, хотя бы завтра всей семье моей грозила голодная смерть. Я утопаю в долгах, буквально утопаю. Имея это место, я рассчитывал постепенно расплатиться с долгами и не унести в могилу за собой ни одного укора, что я заел чью-нибудь копейку. Работать я уже не могу, силы изменяют мне, да и некогда, ибо и по службе много работы, дай Бог с ней-то управиться. Имея это место, я рассчитывал, что я и семья хоть сколько-нибудь отдохнем от угнетающей нужды, какая заела нас. Отдых от нее, может быть, воскресил бы мои силы, я был бы и для дела полезен, да, может быть, в состоянии был бы и пером работать.

 

Вот почему потеря этого места для меня равносильна полному отчаянию. Что ожидает теперь детей моих, что я буду делать с ними, я и ума не приложу.

 

Беда, говорят, не идет одна, а всегда ведет за собою две других. Так и со мной случилось. Не успел я опомниться от той неблаговидной шутки, которую сыграл со мной человек, в которого я так глубоко верил, которого я так любил и уважал, как меня постигло горе еще более тяжелое. Твоя крестница Катя и 4-х летняя дочь Таня, родившаяся уже в Сибири, милый, дорогой, страшно любимый мой ребенок, заболели дифтеритом и скарлатиной, а за ними заболел и сын Николай. В ночь с 4 на 5 января Таня скончалась. Картина ее страданий и смерти окончательно уже добила меня. Ты не узнал бы меня теперь. Я поседел, осунулся, состарился. Тоска, тоска, гнетущая тоска давит меня с утра до ночи. Нигде и ни в чем я не могу найти себе покоя, и мне кажется иногда, что я схожу с ума. О горе и отчаянии Татьяны Христофоровны я не буду тебе писать, ты поймешь его и без описаний.

 

Коля и Катя поправились.

 

Вот чем порадовал меня новый 1889 год. В мае месяце я вышлю тебе доверенность на получение % и внесение их в пополнение долга литературного фонда. Я боюсь вот чего: вторую половину % должен будешь получить 1-го ноября, а срок уплаты будет в сентябре месяце, как бы не сочли это за неаккуратность или за несостоятельность уплаты и как бы не вздумали тянуть долг с поручателей.

 

Устрой, если можешь, это дело. % на заем, высчитанные тобою в цифре 60 рублей, я вышлю в фонд в августе месяце.

 

До меня дошла печальная весть, что будто бы Александра Васильевна Успенская сошла с ума, правда ли это. Увидимся ли мы когда нибудь с тобою, Александр Михайлович, что-то сдается, что нет. Плохо мое здоровье, плохо, а потеря моего дорогого ребенка окончательно расстроила его. Какие-то предчувствия говорят мне, что я встречу нынешнюю весну, а может быть и не дождусь ее. Взгляну на детей, что-то ждет их в будущем, и тоска, смертная тоска охватит душу.

 

Ах, как тяжело....

 

Прощай дорогой мой Александр Михайлович, не забывай. Если найдешь свободную минутку, то черкни хоть слово, как поживаешь ты, Татьяна Христофоровна шлет тебе душевный привет.

 

Любящий и искренне уважающий тебя твой Наумов.

 

Томск, 2 июня 1890 г.

 

Дорогой и многоуважаемый друг мой Александр Михайлович. Много я виноват перед тобой за то, что до настоящей минуты даже не поблагодарил тебя за все твои хлопоты по поводу уплаты моего долга в Литературный фонд . Причиной моего упорного молчания было то, что я собрался нынешним летом побывать в Питере и там уже при личном свидании излить, как говориться, душу по поводу всяких злоключений, какими богата моя жизнь в Сибири. Но поездка моя не состоялась, дело стало за небольшим, денег нет. Увидимся ли когда уже, Бог ведает. А хотелось бы увидаться, хотя бы на часок. Задохнулся я среди всяческих гадов и гадостей, какими кипит окружающая жизнь. Доносятся слухи, что не особливо весело и у Вас живется в Питере, но все-таки хоть два, три человека найдется, ну, хоть старая фраза, но употреблю ее: «родственных по духу», а здесь, ух, душе уже молчать.

 

Как же ты поживаешь, как устроились твои дела? Читал, что вышло в свет полное собрание сочинений, и порадовался. Ты вот работаешь. Твоя жизнь полна и дела и содержания. У тебя не проходят дни, недели, месяцы и годы в томительной хандре. Счастливец ты, счастливец!

 

Видаешься ли ты с кем нибудь из наших старых знакомых? Из того кружка, который некогда составлял редакцию «Слова» и «Устоев» или судьба уже всех разметала по укромным углам и тундрам. Читал ныне в «Историческом вестнике» воспоминания С.Н.Кривенко о Тургеневе, и мучителен был этот день для меня, припомнилось все былое, как много было тогда хорошего средь всех невзгод, и не вернется уже оно, это хорошее. Веришь ли, всплакнул. Одно меня поразило, как это Кривенко пустился в сотрудники Суворинского «Вестника». Впрочем, времена нынче переменчивы, как и люди. В статье этой он много перепутал и многого не досказал. Но, может быть, так оно и надо.

 

Читал также, что М.А.Антонович сделался кавалером Станислава 3-й степени. Поздравь его от меня, если встретишься с ним. Ну вот, если бы был в Петербурге, то уж наверное вспрыснули бы с ним награду. Ну как не порадоваться, что хоть на склоне лет, да сопричастен к сонму аттестуемых. Не поверишь, как иной раз хочется купить лист гербовой бумаги, да катнуть: «А посему верноподданейше прошу сие мое прошение принять, и меня, нижепоименованного, из службы изгнать и впредь на таковую никуда не отправлять!» И верно, лучше было бы, но как подумаешь, какое мы время переживаем, соразмеришь свои силы или, вернее бессилие, и поникнешь долу головой. Напиши, пожалуйста, хоть строку, на строку-то время найдется, не находи подобной просьбы странной, ты никогда ни живал в таком положении, в каком живу я с женой. Ни мы никуда, ни к нам — никто. Чувствуешь себя заживо погребенным, и иной раз охватывает такое невыносимое состояние, что хоть руки наложить на себя, так впору. И иной раз, когда получишь письмо от человека, которого любишь, читаешь и перечитываешь его несколько раз, и ровно оживаешь душою, и снова зародятся в душе надежды, и вера — в лучшее будущее. Пиши, пожалуйста, пиши.

 

Из крестницы твоей Кати вырабатывается человек недюжинный. Она всех поражает своим остроумием, а ведь ей еще девятый год идет. Много читает и мастерски рассказывает все прочитанное ею. Обладает замечательной памятью, но учится плоховато, несмотря на свои замечательные способности, и причиною этому — несусветная лень.

 

Ты, теперь, должно быть, уже наслаждаешься природою, живя на даче, а мы ... Но нынешнее лето в Сибири необычайное. Представь себе, что наступил уже июнь, а на деревьях и листьев нет. Холода стоят страшные, реки разлились, и большинство деревень моего участка стоят в воде. Скот гибнет от бескормицы, крестьяне тоже голодают, озимые пашни залиты водою, а там, где стояла вода, зерно вымокло и погибло.

 

Вот и все сибирские новости.

 

Татьяна Христофоровна шлет тебе глубокий привет. Мы часто, часто вспоминаем тебя.

 

До свидания, если только суждено когда-нибудь свидеться.

 

Твой неизменный, глубоко уважающий тебя Наумов.

 

Томск, 27 сентября, 1892 г.

 

Итак, дорогой Александр Михайлович, наконец я добрался до дома и застал всех своих здоровыми. Весь путь от Тюмени до Томска и моя жизнь в Петербурге в течение двух с половиной месяцев теперь кажутся мне каким-то сном, то приятным, то тяжелым и удушливым, как кошмар. Приятно мне то, что я снова повидался со всеми вами, кто дорог мне, с кем соединены все лучшие воспоминания, среди кого протекли лучшие годы моей жизни и моей деятельности. И не возвратится оно, то хорошее прошлое. И чувствую, что не мы бежим из жизни, а жизнь бежит от нас, но только не вперед, а назад. Не знаю, что ждет меня впереди. Худо или хорошо, что судьба снова присудила мне замуроваться в холодной, эгоистичной Сибири, не имея друзей, в ком бы можно было найти поддержку в минуты горького одиночества, но зато имея удвоенную фалангу врагов, с которыми приходится постоянно сводить счеты, а следовательно, раздражаться по поводу всяких мелочей, на которые в действительности следовало только плевать.

 

Появление мое в Томске вызвало крупную сенсацию. Зависть и вражда закипели с новой силою, и выразилось это даже очень и очень в оскорбительной форме. Томский губернатор, к которому я явился в новом мундире на другой день своего приезда, в глаза мне выразил свое сомнение в моем назначении на том основании, что он не получил никакой бумаги из кабинета обо мне и до сих пор нет Высочайшего приказа в «Правительственном Вестнике» о моем назначении. Через неделю после этого он давал официальный обед для нового начальника Алтайского округа, с которым я вместе ехал на пароходе. На обед были приглашены все члены Губернского Совета кроме меня, представителя Кабинета. Ну это уже пощечина, только не мне, а кабинету и управляющему им, так как господин губернатор выразил даже мысль, что имел ли право г. Петров сделать такое назначение. Как видишь, новая служба, как и старая, тоже, вероятно, не даст мне покоя.

 

Тебе может быть покажется смешным, что меня занимают такие мелочи, и я оскорбляюсь таким ничтожным обстоятельствам, как например неприглашение на обед (на который я все равно не пошел бы). Не думай, что я так мелочен и так смешно и жалко самолюбив. Я в сущности похохотал только над этим ребяческим выражением злобы ко мне. Но меня поразила смелость такого невнимания к тому учреждению, представителем которого я прислан в Томск, и оскорбительно игнорирование меня как представителя его.

 

Но к черту это все.

 

Как ты поживаешь, дорогой Александр Михайлович? Как твое здоровье, напиши, пожалуйста. Я все прихварываю с первого дня приезда. У меня обнаруживаются те же страдания, что и у тебя. Так, например, третьего дня вечером меня внезапно, без всякой причины, стал душить кашель так, что я не мог найти места и принужден был послать за доктором. Это письмо я пишу тебе с 19 сентября, а сегодня уже 27, и причиной этому хвора.

 

Передай от меня глубокий поклон многоуважаемой Анне Ивановне. Татьяна Христофоровна не знакома с ней, но просит также передать ей глубокий привет свой за то более чем родственное внимание и участие ко мне, какое я встретил в твоей семье. Да, действительно, и в минуты радости, и в минуты сомнений и горя я шел в дом Ваш, как в родную семью, и находил желанный покой и отдых. Дай же Бог вам за то всего-всего хорошего в жизни, всякого блага, а главное, здоровья.

 

Твоя «История цензуры» читалась на пароходе нарасхват, а теперь уехала с Болдыревым в Барнаул.

 

Татьяна Христофоровна ужасно похудела за время моего путешествия. Были дни когда она не смыкала глаз по нескольку ночей, особенно во время развития холеры в Питере. Она не спала 3 ночи подряд, ожидая прибытия парохода, на котором ехал я, и с 4 утра выезжала на пристань для встречи. О первых минутах свидания я не буду тебе писать, потому что подобные минуты не поддаются никакому описанию. Они и смешны, и глупы, и высокотрогательны. Это именно те минуты, когда человек теряет всякое подчинение разуму и становится игрушкой нервов, и чем напряженнее нервы, тем сильнее разряжение их, и, следовательно, человек творит и говорит все бессознательно. По крайней мере, это испытал я и вся семья моя в первые минуты свидания.

 

Нет, уж если мне доведется ехать куда и особенно надолго, то не поеду один, а уж во что бы то ни стало со всей семьей. Разлука с семьей причиняет такие страдания, которые одни, без всяких физических болей, способны свести в могилу.

 

Но я уже зарапортовался. До свиданья, дорогой друг мой Алексей Михайлович. Я не пишу «прости», ибо чем старше человек становится, тем как-то страшнее становится употреблять это слово. Итак, до свидания. Я не теряю надежды, что мы еще свидимся когда-нибудь. Что ж, ведь надежда юношей питает, отраду старшим подает.

 

Мой глубокий, глубокий поклон Анне Ивановне, и пусть она исполнит мою просьбу и пришлет нам свою фотографическую карточку.

 

Жму сердечно твою руку.

 

Твой всегда неизменный Наумов.

 

Адрес: Томск, Монастырская улица. Дом Хромова.

 

Томск, 24 октября 1893 г.

 

Дорогой друг мой многоуважаемый Александр Михайлович! По мнительности своей я думаю порою, что не забыл ли ты о моем существовании на белом свете. Заключаю это из того, что ни единой строки не имею от тебя. Порою даже думаю, что уж здоров ли ты, что нет ли каких причин, препятствующих тебе черкнуть слово-другое о себе, о своей жизни, о чем-нибудь новеньком, чего, несмотря на застой окружающий нас, в Питере все-таки больше, чем в Томске.

 

Мы живем здесь, как улитки в раковине. Сел вот, например, писать тебе письмо и не знаю, чего писать, говорить о себе как-то не хочется, потому что говорить-то нечего, спим, едим, пьем ... только чай, а не водку, пью и водку, но только перед обедом, а выпить и закусить с хорошим человеком здесь не приводится по той, весьма простой, причине что хороших-то людей нет. Чтоб их не было в таком обширном городе, как Томск, в это я, конечно, не верю. Они есть, хоть, может, и не много, но и то меньшинство прячется где-то под спудом. Поди-ка вот поищи их. А посему поневоле ведем трезвый род жизни, и скучаешь до болезни, до умопомрачения. Ты, может быть, спросишь, почему я, имея такую массу свободного времени, не найду себе дела и не займусь им, хотя бы для того, чтоб заглушить свою скуку и сделать тем жизнь свою более содержательной. Берусь я и за это, пишу, и даже много пишу, но мой писательский труд походит на труд белки, вертящейся в колесе. Чернил и бумаги перевожу много, а толку нет. Мне часто припоминаются твои слова, что я мог бы зарабатывать своим пером до четырехсот тысяч в год. Ох, Александр Михайлович, я и прежде-то в лучшую пору жизни не зарабатывал даже четырехсот рублей в год, а теперь, как ни тружусь, не могу заработать даже и четырех рублей в год. Вот так труд! За примерами ходить не надо далеко. В январе месяце нынешнего года написал рассказ «Картинка с натуры» и послал в «Русское богатство». Получил сведение, что рассказ понравился Михайловскому Н.К., но тем все и ограничилось. Хотели напечатать в летних месяцах, но отложили до осенних... Наступили осенние месяцы, а рассказа нет да нет. Написал другой рассказ «В пользу голодающих» и послал туда же, но тем все и кончилось, об этом уж даже не говорят, что он понравился. Вывод из этого прямой: уж если тот рассказ, что понравился не видит белого света, так уж про рассказ, о котором умалчивают, и говорить нечего. Он должен ухнуть без следа, как броненосец на дно Леты. Пишу теперь «Сцены из жизни темного люда». Пишу для того, чтоб убить только время, которого действительно некуда девать. Пишу, так сказать, для самоуслаждения, ибо наперед боюсь, что и они не увидят белого света, до того уж убита во мне вера в мое самодовлеющее творчество. Пошлю я их тебе. Если признаешь их сколько-нибудь годными, то пристрой куда-нибудь. Стыдно мне беспокоить тебя подобными просьбами, я знаю, что время тебе и самому дорого, у тебя время — капитал. Это только у нас, провинциалов, оно сальный огарок, который если хочешь, то зажигаешь, а нет, так под печку кладешь, но беспокою тебя своей просьбой потому, что знаю, что ты искренний человек. Хорошо, так и скажешь, что хорошо, а худо, так худо. И я верю тебе, одному тебе.

 

Вероятно, лето ты провел где-нибудь на лоне нежной природы или в Крыму, или в Малороссии, а мы провели его в Томске, задыхаясь в пыли. Во-первых, не было денег, а во-вторых, боялись холеры, про которую врачи накричали, что она разразится с небывалою силой. И представь себе, холеры вовсе не было! Вот и задача: то ли микроба мороз сибирский убил, то ли он существует только в воображении врачей. Говорят, что сибиряки уничтожили его своей чистоплотностью, в которую я, впрочем, не верю.

 

В прошлом письме я горько печалился тебе на мое скверное положение среди томской администрации и на те гадости, какие устраивают мне, побуждаемые завистью к моему независимому положению и повышению. Отправив письмо, я стал проверять себя, что не кажется ли все мне благодаря моей мнительности, не преувеличиваю ли я? Да, наконец, если и делают мне гадости, то не лучше ли стараться стоять выше их и не обращать на них внимание и отвечая одним презрением ко всему. Философствовал я на эту тему, не обращал ни на что внимания и дофилософствовался до того, что получаю в одно прекрасное утро повестку из части, подписанную квартальным, что «Николая Ивановича Наумова просят придти в часть, а если не придет, то на основании 29 статьи Устава о наказании налагаем мировыми судьями, он будет подвергнут наказанию»! Это чиновника-то! Представителя ведомства Кабинета Его Величества?!

 

Иду к губернатору, показываю ему эту повестку, говорю, как он находит такую выходку. Отвечает — «Ну что ж, ошибка!»

 

Далее: с меня производится вычет из жалования 860 рублей долгу. В прошениях своих истцы требовали взыскания одной только суммы долга и не искали никаких процентов. Уплатил этот долг сполна. Вдруг полиция сама по себе возбудила взыскание еще 122 рублей, нарушив этим существующие узаконения. Да хорошо, что я вовремя узнал об этом и успел обжаловать такое незаконное постановление, и суд отменил его. Подаю просьбу о привлечении полиции к ответственности за превышение власти. Мне отказывают, говоря, что это сделано по ошибке.

 

Вот тут и поживи, милый друг. Все и вся творят тебе пакости, и ты нигде не найдешь управы, состоя в генеральском ранге, а что же спрашивается, терпит какой-нибудь мещанин или крестьянин. Но уж об этом лучше не спрашивать.

 

Передай от меня душевный привет многоуважаемой Анне Ивановне. Татьяна Христофоровна шлет тебе большой, большой поклон и желает тебе самого главного блага — здоровья. Она кланяется и добрейшей Анне Ивановне.

 

Твой неизменный — Наумов.

 

Я не знаю, вернулся ли Сергей Николаевич Кривенко с Кавказа. Я послал ему письмо, в котором просил обратить внимание на неисправность конторы «Русского богатства». В ноябре месяце прошлого года Саша Бух передала Кривенко девять рублей на то, чтоб в нынешнем году высылали «Русское богатство» в Томск, профессору университета Курлову. Журнал выслали, но только по июнь месяц, июль, август, сентябрь не высылают. Курлов теребит меня, так как деньги вручил мне, а я просил Сашу Бух внести эти деньги из процента, она и внесла. Тут, вероятно, возникло какое-нибудь недоразумение. Бога ради, скажи редакции «Русского богатства», чтоб послали книги, журналы, а то мне право, совестно. Кроме же Кривенко, я никого в редакции не знаю кому бы написать об этом. Прости великодушно, что тревожу тебя подобными просьбами. Любящий и преданный тебе Наумов.

 

Томск, 26 января 1894 г.

 

Дорогой и многоуважаемый друг мой Александр Михайлович!

 

Зная твою неохоту писать письма, я был сильно обрадован получением весточки от тебя. Большое, большое спасибо тебе и многоуважаемой Анне Ивановне за все пожелания мне и семье моей на новый год нашей жизни. Желаю тебе от всей души, чтоб здоровье твое крепло и цвело. Признаюсь, у меня текли слюнки, когда я читал, в каком благодатном состоянии ты возвращался с вечеринки от М.А.Антоновича. Ох! Так и потянуло меня в Питер, но только и здесь, в Томске, можно порой дойти до блаженного состояния в компании с профессорами из университета. Есть у них хорошие люди и не дураки погреться около графинчика, к чему так сильно располагают сибирские морозы. Передай от меня большой, большой поклон Максиму Алексеевичу и поблагодари его за память обо мне.

 

Большое спасибо тебе за исполнение моей просьбы относительно напоминания С.Н. Кривенко и поставления журнала подписчику «Русского богатства». Наконец-то выслали его. Поведение этой редакции относительно меня я решительно не понимаю. Я послал к ним два рассказа, один под названием «Картинка с натуры», другой «В пользу голодающих». Послал я их еще в январе 1893 года. Кривенко писал мне, что хотели их печатать в весенних месяцах, но отложили до осени. Теперь уж наступил 1894 год, а рассказы продолжают прозябать в чьих-нибудь портфелях. Странно! Стыдно мне беспокоить тебя, Александр Михайлович, своими просьбами, но напомни Кривенко, хотят они печатать их или нет и, если взгляды их переменились, то возьми у них эти рассказы и, если найдешь их удобными для печати, то пристрой куда-нибудь. Этим ты сделаешь мне большое одолжение.

 

Розанов или «Подснежник», с которым ты встретился у Антоновича, прекрасная личность, человек глубоко честный и глубокий знаток народной жизни. Мужики обожают его. Это не то, что Кауфман, изучивший экономическое положение сибирских крестьян с высоты воробьиного полета. В бытность Кауфмана в Томске, Розанов расхлестал его. Интересно было бы, если б они встретились в Питере и он бы рассказал при всех в глаза ему, как наезжие экономисты собирают сведения о крестьянском житье-бытье. Но суди их Аллах!

 

Ты пишешь, приеду ли я в Питер. Эх, понесся бы я к вам туда птицей, да крыльев нет. Живу здесь, привязанный волей-неволей. Душой-то я всегда витаю среди вас, питерцев. Ведь я сроднился с вами всеми. Есть и здесь хорошие люди, свет не без добрых людей, да все не то, не та среда, в которой прошла лучшая пора жизни, в среде, которой хотелось бы и умереть. Веришь ли, не проходит дня, чтоб мы не вспомнили нашей питерской жизни, не вспомнили тебя. Татьяна Христофоровна глубоко благодарна тебе и Анне Ивановне за телеграмму, полученную в день ее именин. Она была для нас вестью из того лучшего мира, о которым теперь мы можем только мечтать. Ну вот и положение теперь я занимаю завидное, и содержание получаю порядочное, не терплю горькой нужды, а даже порою дозволяю себе кое-какой комфорт, а все нет того, чем красна жизнь. Душа-то терпит страшный голод, и нет того явства кругом, каким бы насытить ее. И вспоминаем мы с женой нашу бедственную жизнь в Питере, и сравнивая ее с настоящею сытою жизнью, приходим к заключению, и все-таки там, в Питере, лучше было. Один час, проведенный по душе среди людей, к которым лежали все симпатии, вознаграждал за месяц бед. Как я живу теперь... да как свинья. Пообедал сытно и на боковую, выспался, попил чайку и пошел без пути, без цели проминать себя для того, чтобы посытнее поужинать и снова завалиться спать. И нет ничего, что бы шевелило тебя, волновало, составляло цель жизни. Писать, но как был прав Салтыков, что писать можно только в Петербурге. У меня много материалу, материалу ценного, но при таких условиях, как относится ко мне, например, «Русское богатство», разве можно писать. И думаешь, что устарел, что потерял способность писать и т.д. И будь я в Петербурге с этим материалом не то бы и было.

 

Но будет, тебе уж, я думаю, надоело читать в каждом письме моем различные сетования. Что делать, у кого что болит, тот о том и говорит.

 

Татьяна Христофоровна шлет тебе и Анне Ивановне глубокий поклон, такой же поклон передай от меня Анне Ивановне. Все мы здоровы. Вера в нынешнем году окончит курс гимназии, твоя крестница Катя перейдет в 6 класс, а Коля... ну если ты увидишь его, то не поверишь, что это сын таких родителей. Голиаф силой и к тому же красавец, только, только всякий маленький Давид ушибет его даже не пращей, а языком. Не словесник он, хотя учится хорошо. Зато, кажется, из него выработается при благоприятных условиях порядочный художник. Пиши, пожалуйста, почаще, хоть два слова: жив и здоров, а то как долго не получаешь письма, то и полезет в голову всякая дрянь вроде того, уж здоров ли, уж не случилось ли чего и т.п.

 

Любящий и глубоко уважающий тебя твой неизменный Наумов. Адрес мой. На углу Никитской и Жандармской улицы, в доме Зефировой № 1/29.

 

Томск, 12 мая 1894 г.

 

Многоуважаемый и дорогой друг мой Александр Михайлович. Ты и представить себе не можешь, как мне совестно за то, что я причинил тебе столько хлопот своими писаниями. Прости меня великодушно, я удивляюсь одному только, для чего ты признал необходимым спрашивать моего согласия на исправление статьи. Ведь я давно сказал и несколько раз писал тебе что верю в твой суд безаппеляционно и верю только тебе одному. Я не только не буду в претензии за то, что ты исправишь в статье и выбросишь все ненужное из нее, но напротив, заранее шлю тебе свою глубокую благодарность за твои поправки в ней. Ты лучше меня знаешь вкусы и направления журналов, что может пройти в них и о чем нужно молчать, а что знаю я, живущий за 5000 верст от нашего центра умственной жизни, да и живущий одинокой, замкнутой жизнью, имеющий общение с двумя, тремя семействами и читающий только то, что Бог пошлет, что попадет в руки, так как не настолько богат, чтобы выписывать все журналы, газеты и новые книги.

 

Я не питал и не питаю никакой заклятой вражды к жидам. Жид такой же человек, как и все мы. И среди жидов, как среди всякой национальности, есть и хорошие и дурные люди. Что я описал в этой статье жида, так это потому, что я описал действительный факт, существующую и поныне личность Муковозова. Русские кулаки тоже не хуже жидов, но только поглупее их и менее изворотливы, чем жиды. И потому еще раз прошу тебя, поправь статью, как признаешь нужным. Думаю, что в «Вестнике Европы» ее едва ли примут, там всегда недолюбливали меня, а статья не настолько выдающаяся, чтоб погнались за ней, но впрочем ты лучше знаешь, чем я, и что ни сделаешь, я за все буду тебе глубоко благодарен.

 

В день твоего юбилея, 24 марта, я ходил, как шальной, так мне было горько и грустно, что судьба забросила меня далеко, далеко от Вас. У меня только один друг в мире, это ты, в ком я уверен, как в самом себе, и этот торжественный день в жизни моего друга судьба не привела провести с ним, порадоваться его радостью, поскорбеть о той горечи, какая накипала на сердце от невзгод переживаемого нами времени. Я читал твою речь в «Русских Ведомостях». Хороша. Читая ее, я переживал все то время, в какое мы вступили на битву с жизнью. Ведь мы почти что погодки, да, это было хорошее, великое время, и Боже, что стало теперь, воскликну я твоими словами. Что стало теперь? Какой-то Волынский, прохвост, поносит лучших деятелей слова шестидесятых годов. Попы с амвонов в церквах, в проповедях чуть не проклинают шестидесятые годы и деятелей их. А молодежь, грядущая на смену, эта золотушная, бледная, без кровинки в лице молодежь, иссохшая прежде времени упражнениями в латинском и греческом языках, эта молодежь тоже поносит наше поколение, поносит шестидесятые годы и все лучшее, что жило и действовало в них, пред чем грядущие поколения, быть может, будут преклоняться. Господи, до чего мы дожили. Да, ты прав, глубоко прав, сказавши: «Да имеем ли мы право еще собираться и праздновать что-нибудь».

 

Не зови ты меня в Петербург, не зови. Я и без зову полетел бы туда к Вам, если только была бы возможность, не дожидаясь ни железнодорожного пути, ни установленного тарифа. Но, ни денег нет, ни отпуска нельзя взять ранее будущего года. Ты не знаешь еще, как горько переживать здесь, в глуши, такие дни, как 24 марта. Ведь здесь живет только мое немощное тело, а дух мой витает там, среди Вас. Сколько раз в этот день в душе моей закипали слезы, а как живо рисовалось в воображении и залы в «Медведе», и все присутствующие в нем. Но подожди. Бог велит, я еще отпраздную твой юбилей вдвоем с тобой или в более тесном кругу избранных. Передай от меня глубокий поклон многоуважаемой Анне Ивановне. Я благодарю от души за память о нас. Жена тоже шлет глубокий поклон и Анне Ивановне и тебе. Дети держут теперь экзамен, и Татьяна Христофоровна то подготовляет их, то переписывает им лекции, чтоб не отнимать у них время от занятий. Вера держит уже выпускной экзамен и рассчитывает получить золотую медаль. Твоя крестница Катя переходит уже в шестой класс. Да, идет время, идет, давно ли это были дети, которых я носил на руках. А теперь скоро они уже, пожалуй, будут носить меня на руках.

 

Будь же здоров, Александр Михайлович. Желаю тебе всего, всего лучшего. Желаю отпраздновать и пятидесятилетний юбилей, но только в более благоприятное время. Кто знает, обстоятельства нынче быстро бегут и меняются. Может быть, и мы доживем еще до полной свободы слова, когда можно будет прихлопнуть всех кикимор и упырей, наседающих ныне на злосчастную русскую литературу. Если увидишь Максима Алексеевича Антоновича и Виктора Петровича Острогорского, то передай им от меня мой глубокий поклон. Острогорскому я готовлю в «Мир божий» рассказец. Может быть, он ему и понравится.

 

Прими еще раз от меня сердечный привет.

 

Твой Наумов.

 

Томск, 15 декабря 1894 г

 

Дорогой и многоуважаемый друг мой Александр Михайлович. По присущей мне мнительности я думаю, что ты за что-нибудь сердит на меня, иначе я не знаю, чем объяснить твое упорное молчание более полугода, или, может быть, болен, чего не дай Бог, то и тут все-таки нашел бы свободную минутку черкнуть мне хотя бы слово. Нет, верно, сердишься? А между тем ты не можешь представить себе, как тяжело отзывается на мне подобное молчание, или, вернее, полное забвение меня. Мы живем совершенно оторванные от людей и жизни, от той жизни, идеал которой заключается не в одном только питании и сне, и когда вспомнишь прошлое, вспоминаешь кружок, в котором жили мы, то слезы так и просятся на глаза. И все это для нас теперь сделалось преданием, и живем мы всеми забытые, и когда я умру, то, наверное, до Вас не долетит даже и весточки. Грустно, грустно, а так оно, вероятно, и будет.

 

На днях со мной совершилось событие, имеющее характер чуда, с которым я не могу не поделиться с тобой. Ты ведь знаешь, что я продал все свои сочинения в полную, вечную собственность И.М. Сибирякову за 5000 рублей. Деньги эти вложены согласно условия Сибиряковым в Государственный банк, и я при жизни имею право пользоваться только процентами с них, а после смерти моей они уже вступают в пользование моей семьи. Сибиряков до настоящей минуты издал один только рассказ «Паутину». 5-го декабря я совершенно неожиданно получаю от Сибирякова телеграмму, которой он известил меня, что в уважение моей долголетней литературной деятельности дарит мне приобретенные у меня право издания моих сочинений и дарственный акт уже передан им Льву Константиновичу Буху.

 

Итак, я снова приобрел право на свои сочинения, но что буду делать с этим правом, пока еще не знаю. Хотелось бы издать самому, без посредства кулаков, но страшно, ох, как страшно. Что как издам, понесу затраты, а издание сядет на руках. Ведь тот момент, когда «Сила солому ломит» пользовалась такой популярностью, давно уже миновал и сделался в свою очередь преданием. Да и времена теперь не те.

 

С новым воцарением, что-то не заметно новых веяний, которые отразились бы облегчением цензурных условий, а не будет этих облегчений, так едва ли можно будет приступить к изданию, так как рассказов, вошедших в сборник «Сила солому ломит» едва ли пропустят. Посоветуй мне что-нибудь, дорогой Алексей Михайлович. Ты живешь в центре литературной жизни и деятельности. Ты так много издавал своих сочинений, что тебе хорошо знакомы все условия, с которыми соединяются подобного рода предприятия.

 

Я не спрашиваю уже, что нового в Вашей среде, нового вероятно, так много, что и человек, обуреваемый страстью писать письма, вероятно, устал бы сообщать их, а ты как не охотник до эпистолярного искусства, сообщать их не будешь, руководствуясь тем мнением, что придет время, я все узнаю из какого-либо постороннего источника. Да, пожалуй, и сообщать не совсем удобно. Чего на свете не бывает. Так, например, не удивляйся, что получишь настоящее письмо с черной печатью. Здесь в провинции еще более развито шпионство, чем у вас в Питере, из всякого случая готовы извлечь обвинение в непочтении власти и заварить историю.

 

Что писать о себе. Скучаю, скучаю и скучаю. Дела никакого, и постоянно сижу под дамокловым мечом что вот-вот в Кабинете догадаются, что должность, занимаемая мною, совершенно лишняя и меня без дальних рассуждений причислят к Кабинету без содержания. А между тем, как бы я мог быть полезен, например, по устройству быта переселенцев, с положением и жизнью которых так основательно ознакомился в бытность крестьянским чиновником. Но у нас, по-видимому, ни в какой сфере деятельности в сведущих людях не нуждаются.

 

Старшая дочь наша Вера окончила курс с серебряной медалью, твоя крестница Катя уже в шестом классе. Татьяна Христофоровна шлет тебе сердечный привет и уважаемой Анне Ивановне. Она, кстати, напомнила мне поздравить Вас с наступающим Новым годом, о чем я сам не догадался бы, так как забыл, что уже половина декабря, а письмо идет 7 дней.

 

Напиши же, Александр Михайлович, хотя строчку. Ей-Богу, страшно скучно, когда не имеешь ни от кого ни одной вести, так и думаешь, что приходится доживать век всеми позабытыми. Положим, что у Вас в Петербурге время дорого, а только оно у нас ни по чем. Но все же минуточку-то можно уделить, хотя во имя прошлого.

 

Поздравляем тебя и Анну Ивановну с Новым годом и желаю тебе всего-всего хорошего, а главное, здоровья. Желаю, чтоб снова занялась заря шестидесятых годов, авось под радужными лучами и мы помолодели бы и снова воспрянули с новыми силами. Жму твою руку, сердечно любящий тебя и преданный тебе Наумов.

 

Томск, 10 января 1896 г.

 

Дорогой и глубокоуважаемый друг мой Александр Михайлович. Без малого два года прошло с тех пор, как я не получал о тебе никакой вести. Писал тебе несколько раз, и все тщетно. Ждал, ждал ответа хоть на одно из своих посланий, но так и не дождался. Пришел уже к тому заключению, что ты или огорчился на меня за что-нибудь, или завален по горло работой и не хочешь уделить ни одной минутки на то, чтоб написать: «Жив, здоров, а более распространяться о чем-нибудь не имею свободного времени!» Но из письма Александры Дмитриевны Бух я убедился, что ты не забыл нас, что даже собирался писать нам, но раздумал, потому что полагал, что уже не существуем в Томске. Искренне говорю тебе, я сердечно порадовался этой весточке о тебе, получив «Новое слово», шлю тебе и Сергею Николаевичу Кривенко глубокую благодарность за память обо мне. Живу я по прежнему ни шатко ни валко, ни на сторону, служу, т.е. ничего не делаю, ибо такого уже рода благодатная служба, вроде пенсии, одно только скверно, что по тем обязанностям, какие я исполняю, никак не могу вырваться из Томска и прокатиться хотя бы недели на две в Петербург. Потому что испрашивать отпуск и затем посылки чиновника из Кабинета для исполнения обязанностей члена слишком длинная и соединенная с большими хлопотами процедура, затевать которую не хватает духу. Но нынешней осенью в Питер приедет Татьяна Христофоровна с нашею старшею дочерью Верой для помещения ее на высшие женские курсы. В нынешнем году же окончит курс гимназии и твоя крестница Катя, которая тоже стремится на медицинские курсы. Железная дорога уже открыта, теперь через семь дней можно доехать. С большими удобствами из Петербурга до Томска, ну, что бы вот тебе летом прокатиться в Томск, посмотреть хотя мельком на Сибирь, на эту страшную когда-то страну изгнания. Остановиться и жить ты мог бы у нас. Право, хорошо бы это было. Теперь уж вот и господа министры к нам ездят и не нахвалятся Сибирью и пророчат ей блистательную будущность. Вот оно куда пошло. Приезжай-ка, приезжай. Кахетинского здесь много, есть и другие напитки и прекрасно бы можно было провести времечко на лоне природы. Ведь будущей осенью сам царь даже едет к нам. Вот до чего мы, сибиряки, полюбились всем, такая полоса теперь пошла на нас, что у меня в зобу даже дыхание спирается, ну конечно, от радости, а не от иных каких-либо дум и чувств. Право, не шутя говорю тебе, что хорошо бы ты сделал, если б прокатился. Дачу мы наняли большую, в шесть комнат, всего в семи верстах от города, местность по-сибирски тоже хорошая, кругом хвойный лес, горы и деревни и всякая чушь, которой не оберешься, не исключая бродяг и медведей.

 

Как идет Ваш журнал? Думаю, что работы Вам много. Насколько мог, я содействовал здесь, распространяя присланные мне экземпляры, чтоб завербовать Вам подписчиков поболее, и слышал от Макушина, что через него выписано несколько экземпляров, и сам он для своего магазина выписал 4 экземпляра. Правда или нет, не знаю. Он говорит, что Вы сделали оплошность, не послав публикаций в сибирские газеты. С этим, я, пожалуй, согласен. Журнал Ваш читают, и он пойдет. Сужу так потому, что у меня нет дома ни одного из его экземпляров, все в чтении и переходят из рук в руки.

 

Саша писала мне, что Вы взяли для напечатания мою статью из «Недели» «Эскизы без теней». Если она понравилась, то печатайте, но только думаю, едва ли она понравится. Я задумал было в этом роде большой труд, включить все, что видел, и слышал, и знаю в бытность свою крестьянским чиновником, и послал в «Неделю» для пробы только начало. Я знаю, что подобного рода статьи ты не любишь, Александр Михайлович, да я и сам охладел к этой статье и будет лучше, если Вы не станете печатать ее, а впрочем, как знаете. Это Ваше дело, но только повторяю, что если Вы не напечатаете ее, то верьте, нисколько не огорчите этим меня, а даже доставите мне удовольствие. Но опять повторяю, это Ваше право.

 

При этом считаю долгом предварить Вас, что первый эпизод в этой статье о том, как муж Абрам избил свою жену, был напечатан в «Сибирской газете» и, предполагая вести эти записки далее, я включил его как первую жалобу, которую мне привелось выслушать по вступлении в должность чиновника по крестьянским делам. Об этом я писал в «Неделю». Если признаете нужным сделать исправления в ней, то поправляйте по вашему благоусмотрению. Передай от меня, Александр Михайлович, большой поклон Сергею Николаевичу Кривенко и Анне Ивановне, и жена моя также шлет ей глубокий привет и за память с 12 января низкий, низкий поклон. Пиши, пожалуйста, хотя две три строчки. Все-таки чувствуешь себя не всеми забытым и оторванным от мира. На всякий случай шлю тебе свой адрес: На углу Никитской и Жандармской улицы, в доме Зефирова № 25. Не худо бы, если бы и ты прислал свой, жму твою руку, сердечно любящий тебя и преданный тебе Наумов.

 

Томск, 21 октября 1896 г.

 

Дорогой и глубокоуважаемый друг мой Александр Михайлович. За все, за все тебя благодарю я. Благодарю за присылку своей карточки, благодарю за содействие к продаже издания моих писаний, благодарю тебя и уважаемую Анну Ивановну за тот сердечно-радушный прием Татьяны Христофоровны и Веры, оказанный Вами. Без Вашей помощи Татьяне Христофоровне ничего не удалось бы сделать по изданию, так как все изменилось теперь и так изменились мы, вследствие провинциальной накипи на нас. А много этой накипи, особенно на мне. Представь себе, от постоянного молчания вследствие той одинокой жизни, какую мы ведем, разучился говорить, а рука, разучилась писать, что можешь заключить даже по почерку настоящего письма. Сажусь иной раз писать письмо, да и думаю, уж не закупорились ли у меня какие-нибудь кровеносные сосуды, что и рука плохо ходит, и голова плохо работает, а должно быть есть что-нибудь вроде этого. Но впрочем тут же и утешу себя тем, что написать бы можно было много, например, хоть о нашей провинциальной политике и деяниях, кои составляют злобу дня томских обывателей, но только для кого они будут интересны? Я думаю и у Вас в Питере немало творится такого, глядя на что или слушая остается только одно, плюнуть, да перекреститься. А все-таки ты не поверишь, как тянет меня в Питер, так бы, кажется, взвился бы и улетел повидаться со всеми Вами. Уж как-никак, а устрою себе отпуск, если только жив буду. Татьяна Христофоровна предала мне, что ты в последнее время крайне интересуешься Сибирью, ну что бы вот взять и приехать к нам, из Англии, из Америки и из разных других стран стремятся теперь люди посетить нас, посмотреть на наше житье-бытье, а русские люди, питерцы, и не думают. Приезжай летом, хорошо бы пожили, право!

 

Подумаю иной раз о себе и просто горе возьмет, как неладно сложилась вся моя жизнь. Когда я жил в Петербурге, так у меня много было свободного времени, которое я мог бы посвящать литературе, но, к сожалению, не было материала, а также и средств, чтобы ездить по белу свету и освежать свои впечатления. Теперь у меня материалу без счета и времени много, только бы писать, писать, но другое горе, не знаю как распорядиться им. Ведь как, например, знакомо мне положение переселенцев, ведь мне самому доводилось образовывать переселенческие поселки, но никак те картины, которые я видел, не укладываются в рассказ, а именно в те сцены, или в тот род их, который, как говорится, совсем не идет мне. И верю я тебе, глубоко верю, и скорблю о том, что не знаю что и надумать.

 

Но все-таки что-нибудь попытаюсь изобразить Вам к Новому году, если только позволит здоровье. А здоровье плохо. Все лето чувствовал себя хорошо, два раза прокатился в Барнаул на лошадях, что составляет взад и вперед 1538 верст, и все было хорошо, а вот вчера ночью снова открылось кровохарканье, и, как думается, что близенько, близенько расставание с белым светом.

 

Еще раз прими от меня, дорогой Александр Михайлович, мою глубокую благодарность за то радушие, с каким ты и Анна Ивановна встретили мою жену и дочь. Не оставь своим вниманием мою Верочку, она дикарка, истый тип провинциалки и кроме гимназии, да домашнего очага ничего не видела в жизни. Для нее теперь ново все окружающее, а главное — она не знает людей. Не откажи ей в советах, что читать, и знаешь, что скажу тебе по секрету, по моему мнению, у нее недюжинный талант или литературный, или сценический, она мастерски рассказывает сцены, подмеченные ею, весьма наблюдательна, остроумна, только крайне, крайне застенчива.

 

Передай от меня глубокий поклон уважаемой Анне Ивановне. Татьяна Христофоровна шлет ей и тебе душевный привет. Будь здоров и прими от меня сердечное желание всего хорошего тебе. Твой неизменный и преданный тебе Наумов.

 

Томск, 9 марта 1897 г.

 

Глубокоуважаемый и дорогой друг мой Александр Михайлович!

 

Прости меня. Бога ради, что и до настоящего времени не преподнес тебе должного по праву экземпляра моей книги, которой и сам не видал еще до настоящей минуты, так как г. Попова и не подумала своевременно выслать мне выговоренных по условию экземпляров. Глубоко, глубоко благодарю тебя за доброе слово, замолвленное тобою о моих писаниях в февральской книге «Нового слова». Мне лестно, более чем лестно именно твое слово, а там другие, кто чего не говори, для меня все равно.

 

Ты не можешь представить себе, как я был поражен, получив известие о поступке с Вами г. Поповой. Ну и подлая же баба. И подобная женщина считается интеллигентной. Ну, ну, до каких только безобразий может пойти наша интеллигенция, если судить о ней по подобному экземпляру. Впрочем, насколько мне повелось видеть в своей жизни, люди, родившиеся и выросшие на почве крепостного права, несмотря иногда на все их развитие и образование, все-таки в конце-концов оказывались скотами. Никакое образование не сотрет, верно, с человека рокового наследственного клейма подлости.

 

Жаль, жаль журнал. Он приобрел себе такое лестное внимание, так читался всеми. Неужели Вы теперь не предпримете никаких мер, чтобы снова обзавестись своим журналом. Ведь проба с «Новым словом» показала, мне кажется, воочию Вам, что то направление, которого держались Вы, крайне симпатично в публике. И Вы не подвергались бы никакому риску, если б завели новый свой орган. Я убежден, что все подписчики «Нового слова» снова перешли бы к Вам. Сужу уже по тому, что доводится слышать мне, как все были огорошены этим отказом вашим от «Нового слова» по прочтении вашего заявления в «Новом времени». Я даже подумал сначала, что вы отказались от участия в журнале, основав уже свой журнал ввиду гнусных действий с Вами г. Поповой, и когда меня спрашивали, не знаю ли я, что за история вышла с «Новым словом», я не обинуясь объяснял, что с г. Поповой вести литературных дел нельзя, и Вы, вероятно, основали свой собственный журнал. И только по получении письма от Саши Бух уразумел всю горечь Вашего положения, особенно положения С.Н. Кривенко, который, как пишет Бух, буквально остался без куска хлеба. Нет! Это просто ужасно! Ох, если бы знал ты, когда долетают до меня подобные вести, то как меня душит злоба против той лжи, какой покрываются люди, подобные госпоже Поповой, у которых вместо души, сердца и убеждений, один только пятак, одно только помышление как бы выжать этот пятак из каждого ближнего своего.

 

Порою у меня ужасно зудит рука писать свои воспоминания. Ведь много я видел народу на своем веку, много пережил и, веришь ли, теперь, когда через год мне стукнет 60-й год, мне так становится горько разочаровываться во всем, и так хочется порою плакать и убежать куда-нибудь в глушь, в тайгу, чтоб не видеть никого и не слышать ничего. Ты написал, например, что я друг Ядринцева, да я был его друг, я искренно всегда желал ему добра и успеха, а если б ты знал, сколько зла мне причинил этот друг, как вредил он мне на каждом шагу и делал все это сознательно. А интеллигенция, сосланная в Сибирь за политику, как она сквернила, гадила мне, взводила на меня всевозможные обвинения и устно, и печатно в то время, когда я служил крестьянским чиновником и делал все, что мог для народа, когда две жандармские комиссии ездили преследовать меня за мои нововведения для пользы народа. И это народные деятели, желавшие якобы добра народу, страдальцы за идею, а? А народ, скажу с гордостью, и до сих пор вспоминает меня и молит Бога за меня. Я не хвастаю, а говорю правду. В минуту горькой необходимости я занял в Петербурге у некой госпожи Ободовской (страшно интеллигентной барыни, судившейся по процессу 193) 1500 рублей, дав вексель ей в 3900 рублей, и у этой интеллигентки хватает духу взыскивать с меня теперь 6800 рублей, а? И плачу, ежемесячно плачу, и 1500 давно выплачено. Это интеллигентка, страдалица за идею, за народ, а?

 

Я часто думаю, что бы это было если бы подобным людям попала власть, а? Но прости, я уже заболтался.

 

Передавай от меня и Татьяны Христофоровны наш душевный привет добрейшей Анне Ивановне, скажи ей, что мы не знаем как благодарить ее за тот сердечный прием, какой встречает наша Вера в Вашей семье. Спасибо, спасибо Вам. Глубокий поклон шлет Татьяна Христофоровна и тебе. Желаю тебе всего, всего хорошего, а главное, здоровья.

 

Сердечно любящий и преданный тебе Наумов.

 

Томск, 4 мая 1897 г.

 

Дорогой и глубокоуважаемый друг мой Александр Михайлович! Прости, что так поздно высылаю тебе следующие тебе по праву в знак моего глубокого уважения и любви книгу — этот плод трудов всей моей жизни. Более того, я чувствую, увы, что ничего не напишу. Да, пожалуй это и хорошо. Я не принадлежу к числу тех деятелей слова, которые вносят новый свет в жизнь человечества, а потому, потому лучше молчать, чем говорить, когда не просят.

 

Как ты поживаешь? Думаете устроить какое-нибудь новое издание, т.е. журнал или газету, или нет? А хорошо было бы. Ведь Вас читали, ценили, неужели из-за каприза г. Поповой Вы будете молчать, не предпринимая ничего для того, чтобы голос Ваш не замолкал в литературе. Я тебе скажу следующий факт. Прежде, когда во главе «Нового слова» стояли Вы, каждую книгу по получении у нас вырывали почти из рук и чуть не зачитывали, так как ходил журнал из рук в руки, и не подумай, что это были какие-нибудь читатели простецы, нет, в числе их были такие люди, имена которых в будущем будут произноситься с глубоким уважением, вроде Клемансо и т.д. а теперь, так как я и теперь получаю «Новое слово», его высылают мне, вероятно, думая, что я платный подписчик, а теперь книги лежат неразрезанные, верь мне. Читаю только продолжение начатых романов еще за ваше время. Вот и суди! Искренно говорю тебе, вы сделаете большую ошибку, если не предпримете ничего для устройства нового своего журнала или газеты.

 

Вера писала мне, что ты выразил большое желание, чтобы я приехал в Петербург и пожил бы в нем хотя неделю. Ах, Александр Михайлович, на крыльях бы полетел в Петербург, на крыльях, если б только имел их, для того, чтобы повидаться с Вами, пожить в кругу людей, с которыми сроднился душой, мыслью о которых живу теперь и поддерживаю свои падающие силы. Будь начальником кабинета Петров, я и ездил бы к Вам, но теперь не то. Попроси я отпуск, так того и гляди, что с этим случаем воспользуются и как раз предложат отставку. Будь у меня хотя бы маленькие средства, так я бы и сам вышел в отставку, но увы... Я нищий, у меня нет ничего, и выйди я сегодня в отставку, у меня завтра будет нечего есть. И вот, как мне не горько, я поневоле сижу, прицепившись и задыхаюсь в Томске от тоски или вернее выразиться, медленно умираю. Ох, грустно мне. Даже когда пишу настоящее письмо тебе, так веришь, в душе кипят слезы о своей безотрадной, прежде временно загубленной жизни, о своих разбитых надеждах и втоптанных в грязь идеалах.

 

Я не вижу теперь, я давно уже считаю себя живым, или, вернее, самодвижущимся трупом. Из окружающей меня жизни меня ничто не занимает и не интересует, даже подлости перестали поднимать бури в душе моей и порою, верь мне, говорю искренне, я хотел бы умереть. Я давно, давно бы пустил себе пулю в лоб, если б не жаль было детей. Я помню, как-то раз мы были у Михайловского, и ты тогда с такой душевной болью в голосе сказал мне: «Какой же ты больной человек!» И ты сказал верно, да, я душевно больной человек, и рано, рано я начал подмечать в себе такие явления и, припоминая теперь прошлое, невольно останавливаюсь на таком явлении: покойный Всеволод Михайлович Гаршин чувствовал ко мне большое влечение и в те именно минуты, когда в душе его поднимались муки, доводившие его до невменяемого состояния, он шел именно к нам, точно его влекло какое-то чутье или инстинкт, как хочешь назови это, что именно тут он встретит душу, одержимую теми же страданиями, какие гнетут его, и что тут поймут его. Ведь от нас он пошел к Лорис-Меликову, зайдя только на минутку домой, зачем уж не знаю. Ведь к нам на другое утро в восемь часов зашел С.Н.Кривенко справиться, был ли у нас Гаршин и когда, и куда пошел он от нас.

 

Но прости, что я нагнал на тебя быть может хандру такими безотрадными воспоминаниями, но ведь только с тобой я и могу говорить откровенно, по душе, а больше мне не с кем, не с кем. Посылаю тебе при этом мою фотографическую карточку, говорят, что я похож на удивление. Татьяна Христофоровна шлет добрейшей Анне Ивановне и тебе свой сердечный привет и от души благодарит Вас за то сердечное внимание и участие, каким вы дарите нашу Веру. Спасибо, спасибо Вам. Передай и от меня мой глубокий поклон и сердечный привет Анне Ивановне. Будь здоров и береги свое здоровье. Остаюсь бесконечно любящий тебя, уважающий и душевно преданный Наумов.

 

Томск, 20 августа 1897 г.

 

Глубокоуважаемый и дорогой друг мой Александр Михайлович! Искренне благодарю тебя и уважаемую Анну Ивановну за то сердечно радушное внимание, с каким вы относитесь к моей Вере, в вашем доме и семье, по ее словам, она чувствует себя так же, как чувствуешь, находясь под крылом отца и матери. Спасибо, спасибо Вам.

 

Извини, что долго не отвечал тебе на письмо от 22 мая. Да, старыми мы стали. Я каждый день начинаю уже помышлять о могиле и постоянно в уме повторяю слова своего умалишенного: «Э-эх, в могилке-то легче было бы, в могилке-то тихо, не шелохнет... Зимой-то ее снежком укроет, а летом-то травкой, цветочками!» Глаза не увидят уже никакой подлости, уши не услышат ни лжи, ни глупости... Не знаю, то ли уж так разбит жизнью, то ли моя болезнь до того истощила меня, но я чувствую, что становлюсь каким-то беспомощным ребенком, и в душе моей ежеминутно кипят слезы, слезы, слезы за свою неудавшуюся жизнь, за свои идеалы и веру во все хорошее, попранную поруганную и втоптанную в грязь и припоминаются слова Пушкина: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана!»

 

Да, скажу и я, как ты, ухнуло «Новое слово», но не долго протянет оно, и не восторжествует направление и те идеи, какие проповедуют «молодые ученые» «Нового слова», как остроумно и ядовито заметила в одном из фельетонов газета «Сибирь». Они сами себя уже хоронят, заключаю это из того, что никто не читает их журнала. Есть у меня хороший знакомый профессор химии в Томском Университете Вернер, человек шестидесятых годов, в свое время пострадавший кое за что. Взял он у меня май и июнь этого журнала, прочитал и вернул мне с таким отзывом: «Ну их к черту... Это дураки какие-то!» И июльский номер уже не взял!

 

Мне кажется, Александр Михайлович, ты слишком строго отнесся к Сергею Николаевичу Кривенко, что у него видно во всем нерешительность, осторожность, то это совершенно верно, но все это как-то неумышленно вытекает из его натуры, и он вечно сам же кается в своей медлительности. При этом это такая глубокая, деликатная натура, что в жизни своей он всегда прав и как-то сторонится в уголок, чтобы, Боже сохрани, как бы кого не задеть, не толкнуть, не обидеть, хотя бы человек заслуживал этого, не только толчка, но даже плюхи. По крайней мере он мне всегда казался таким, при этом он всегда завален массой посторонних хлопот и забот и вечно вследствие этого разрывается на части и поэтому вечно во всем не успевает и вечно поэтому выпускает из рук главное дело и потом казнится, казнится, казнится.

 

Вам нужно во что бы то ни стало завестись журналом, никогда такой настоятельной надобности, чтобы в ваших руках был журнал, не было, как теперь, теперь, именно теперь. Проба у вас уже была, вас читали, журнал ваш шел. Я несколько раз своими ушами слышал лестный отзыв от людей развитых, почтенных. Вы посмотрите, наконец, что делается, что пишут и проповедают, ведь проповедают, наконец, новое закрепощение народа и кому же — кулакам, и кто же проповедует? Молодые ученые, а вы, вы будете молчать, мне кажется, теперь всем, кто принадлежит к вашей партии во имя общего блага и дела нужно бы забыть все счеты между собой и сплотится воедино для дружного отпора подобному мракобесию.

 

Я так думаю, так думают и все, пережившие лучшее время шестидесятых и семидесятых годов, а у вас есть еще силы работать и давать трезвый отпор всякой сволочи и направлять сбившуюся с пути русскую мысль в то русло, в которое она текла когда-то!

 

Подумайте! Подумайте!

 

У меня теперь большое горе. В этом году кончил курс реального училища сын мой Николай, окончила курс гимназии и крестница твоя Катя. И Коля и Катя оба стремятся учиться. Одна на высшие курсы с тем, чтобы перейти с них на медицинский, а другой — или в Академию художеств (по архитектурному отделу) или в Морское техническое училище, а средств у меня нет, и я могу пока давать их одной только Вере. Вынужденный крайностью, написал письмо управляющему Кабинетом, чтобы дали пособие на воспитание детей. Уважут мою просьбу или нет — не знаю, если дадут, то приеду в Питер и привезу, чтобы устроить ребят, а не дадут, то едва ли уж увидимся. А хотелось бы, хотелось повидаться с тобой, ох как хотелось бы, ты и не поверишь. Заглох я здесь, заглох, разучился говорить, и в совершенстве усвоил язык героя Льва Толстого из «Анны Карениной» г. Левина, т.е. мычание, помнишь сцену объяснения с Кити?

 

Письмо это доставит тебе моя Вера, не покинь ее своими наставлениями и советами. Прощай, дорогой мой Александр Михайлович, прими сердечный привет и поклон от Татьяны Христофоровны и передай от нее и меня глубокий поклон Анне Ивановне. Прощай, любящий тебя и бесконечно преданный тебе твой Наумов.

 

Томск, 19 февраля 1899 г.

 

Дорогой и глубокоуважаемый мой Александр Михайлович!

 

Много я виноват перед тобой, что почти два года не обмолвился с тобой ни одним словом. Одолели старость и хворости, и рад бы иной раз присесть и взяться за перо, но то там щипнет, то в другом месте, то хватит удушливый кашель и пойдет мокрота с кровью, упадут силы и сидишь в кресле, как пласт, ожидая, вот-вот пришибет! Доктора гонят меня на юг и говорят, что там я отдышался бы и протянул бы еще годов с десяток. Но увы. Юг для меня, как рай для грешника, заперт, и сидишь в своей холодной эгоистичной Сибири, с грустью ожидая, когда пробьет последний час.

 

Много я благодарен тебе, Александр Михайлович, и добрейшей Анне Ивановне за то, более чем родственное отношение к моим девочкам, которые находят в вашей семье и приют и отдых. Наша скучная жизнь с их отъездом пошла еще скучнее, в доме чувствуется какая-то пустота, соединенная в то же время с тревогой, здоровы ли они там, на чужбине: не случилось ли чего с ними и т.п. Особенно скучает, как всегда в этих случаях, Татьяна Христофоровна, которая только и живет мыслью о свидании с ними летом, по приезде их на каникулы.

 

Как ты поживаешь, Александр Михайлович? Дети пишут, что видят тебя здоровым, бодрым, чему я сердечно радуюсь, сравнивая свое жалкое здоровье и физическое состояние с твоим. Ранее я все мечтал, что вот здоровье позволит мне съездить в Петербург и еще раз повидаться с тобой и снова пережить все хорошее былое, которого хотя и мало, но все-таки перепадало нам на веку, а теперь уже мысль о поездке для меня является несбыточной мечтой, как поеду я, когда мне запрещено ходить, запрещено ездить в баню, и я задыхаюсь даже при переходах из одной комнаты в другую. Спасибо еще, что такую развалину, какою стал я, не гонят еще со службы и дают мирно дожить мне до полной пенсии, до чего уже, впрочем, осталось всего три года. Вот если совершится сие, то тогда я думаю выбраться из Сибири, поселиться в каких-нибудь Боровичах, отстоящих на несколько часов езды от Петербурга, и время от времени, когда позволят силы, делать набеги или, вернее, наползки в Питер. Но мечты, мечты, где ваша сладость...

 

А как отвратительно жить здесь, в Сибири, ты и представить себе не можешь. В Питере каждый, смотря по своему развитию и убеждениям, может иметь избранный кружок знакомых и время от времени хоть освежаться в общении с ними. А здесь — увы! — мы, например, живем полными затворниками, ни к нам никто, и мы никуда, и до того одичали, что если случайно и завернет кто-нибудь, то о чем беседовать с подобным посетителем не знаем. Одно время я даже покушался выучиться играть в карты, но не далась мне сия наука, должно быть, время ушло для всякого уже обученья. Если бы еще была в Томске хорошая библиотека, так подобная уединенная жизнь была бы, пожалуй, и по душе мне, я с детства страстно любил чтение, и книга для меня была всегда лучшим собеседником, но увы, здесь такой край, что даже библиотеки нет, т.е. библиотека-то есть, да в ней-то кроме романов Габорио и т.п. авторов ничего не найдешь.

 

Вот так и влачим жалкое существование, не имея даже порядочной книги. Если б кто-нибудь двадцать лет тому назад сказал, что мне доведется влачить такое существование и мы доживем до марксистов, декадентов и всякой той мерзости, какая совершается вокруг и превосходит даже все то, что творилось в сороковых и пятидесятых годах, то я ни за что не поверил бы и назвал бы такого человека сумасшедшим.

 

Но в наше время нельзя ни за что поручиться, еще, может быть, доживем до чего-нибудь и похуже.

 

Ну, прости, Александр Михайлович, и не обессудь меня за мою болтовню. Говорят, что старики вообще болтливы, а я, грешный человек, замечаю за собой, что разучился говорить и с успехом усваиваю тот язык Левина, как он объяснялся с Кити. Мне кажется, что для переживаемого нами времени это самый подходящий язык.

 

Ну, простите же, передай от меня и Татьяны Христофоровны глубокий поклон многоуважаемой Анне Ивановне и такой же поклон Татьяна Христофоровна шлет и тебе.

 

Жму твою руку. Любящий и уважающий, и преданный тебе Наумов.

 

Отрывки из писем Н.И. Наумова А.М. Скабичевскому от 13.10 1885, 04.10.1886, 24.10 1893, 30.01. и 15.12. 1894, 21.10 1896 и 09.03.1897 были опубликованы Н.Ф. Бельчиковым в разделе «Биографические сведения о Н.И. Наумове» в кн.: Наумов Н.И. Сочинения. М.-Л.: Academia. 1933. С. 652-658.

 

Скабичевский Александр Михайлович — критик, историк русской литературы либерально-народнического направления. Родился 15 (27) сентября 1838 года в семье бедного петербургского чиновника из малороссийских дворян. Учился в Ларинской гимназии и на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. Возможно, тогда познакомился с Н.И. Наумовым.

 

Начал писать ещё студентом, в 1859 году, в журнале для девушек «Рассвет», затем помещал статьи в «Отечественных записках», «Иллюстрации», «Воскресном досуге». Преподавал русский язык и словесность в Смольном институте, Ларинской гимназии и др. В 1871 году оставил службу.

 

Его первой статьей, обратившей на себя внимание, было «Воспитательное значение Гончарова и Тургенева» в «Невском сборнике» Н. Курочкина (1867, под псевдонимом Алкандров). С 1868 года сделался сотрудником перешедших к Николаю Некрасову и Михаилу Салтыкову «Отечественных записок»; принимал участие в их редактировании, читая беллетристические рукописи. В 1881 году принимал участие в редактировании «Слова», в 1882 году — «Устоев», в 1896-97 годах — «Нового слова». С 1874 по 1879 год писал литературные фельетоны в «Биржевых ведомостях» (переименованных позднее в «Молву»); в 1880-х и первой половине 1890-х годов вёл литературный фельетон в «Новостях», последние годы — в «Сыне Отечества». Писал также в «Неделе» 1860-х годов, «Русских ведомостях», «Русской мысли», «Северном вестнике», «Мире Божьем» и др. Критические и историко-литературные статьи собраны в его «Сочинениях» (2 т., СПб., 1890; 2-е изд. СПб., 1895). Отдельно вышли: «Беллетристы-народники» (СПб., 1888), «История новейшей русской литературы» (СПб., 1891; 4-е изд. СПб., 1900), «Очерки по истории русской цензуры» (СПб., 1892). Для «Биографической библиотеки» Павленкова Скабичевский написал биографии Николая Добролюбова, Алексея Писемского, Александра Пушкина и др. Ряд «Очерков умственного движения русского общества», печатавшихся в «Отечественных записках», был собран автором под заглавием «История прогрессивных идей в России», позднее «Очерки» вошли в собрание сочинений под заглавием: «Сорок лет русской критики».

 

Умер 29 декабря 1910 (11 января 1911) в Павловске.

 

Как литературный критик Скабичевский был лишен эстетического чувства, поэтому не принимал поэтов «чистого искусства», а Тютчева ставил ниже других поэтов этой школы. «Война и мир» Толстого, по его мнению, «не имеет целостности и стройности» и не может быть поставлена в ряд со всеми высочайшими произведениями искусства. В рецензии на ранние рассказы А.П. Чехова предрекал скорую гибель его таланта. Скабичевский высоко ценил литературу разночинцев, которая в лице Помяловского, Решетникова, Левитова и др. выдвинула, как он считал, «нового героя» времени.

 

 

«Слово» — недолго (1878-1881) просуществовавший научный, литературный и политический журнал народнического направления. Его издавала Е.Н. Мальнева, редактировал М. Альбов. Последний номер вышел в апреле 1881 г., и закрытие журнала было, видимо, неожиданным: в этом номере редакция объявляла, что журнал в 1881 году «будет издаваться по прежней программе», перечислялись фамилии ряда писателей, которые примут участие в журнале, в частности В. Короленко, Н. Наумова, Г. Потанина, Н. Ядринцева. В этом же номере контора редакции просила господ подписчиков «поспешить присылкой денег, отсроченных до 1-го мая, дабы контора могла своевременно разослать майскую книжку».

 

Елисеев Григорий Захарович (1821-1891) — русский журналист, публицист. Сотрудник и член редакции «Искры» (там же в это время публиковался Н.И. Наумов); член редакции «Современника» (1863-1866); один из редакторов «Отечественных записок» (1868-1881). В 1881 г. из-за болезни прекратил журналистскую и публицистическую деятельность.

 

Наумова (Попова) Татьяна Христофоровна (1854-1910) — жена Н.И. Наумова, принадлежала к известной фамилии первых сибирских золотопромышленников. Далее речь идет об ожидаемом наследстве — прииске.

 

«Отечественные записки» — русский литературный журнал XIX века, оказавший значительное влияние на движение литературной жизни и развитие общественной мысли в России; выходил в Санкт-Петербурге в 1818–1884 годах (с перерывами).

 

Мерцалов Василий Иванович (1838-?) — Томский губернатор с 1880 г. Благодаря ему началось строительство Томского университета, который открылся 22 июля 1888 года. За почти четыре года нахождения В.И.Мерцалова на посту губернатора в Томске были открыты мужская и женская воскресные школы, ремесленное училище братьев-купцов Королевых, вышел первый номер либеральной «Сибирской газеты», началась работа Томского добровольного пожарного общества.

 

С 1884 г. Н.И. Наумов служил в Мариинском округе Томской губернии в должности непременного члена по крестьянским делам.

 

С 1883 по 1885 г. губернатором Томской губернии был Иван Иванович Крассовский.

 

Златовратский Николай Николаевич (1845-1911) — русский писатель, после Глеба Успенского наиболее известный из представителей «мужицкой беллетристики». В «Отечественных записках» были опубликованы «Устои» (история одной деревни) и очерки «Деревенские будни». Повести и рассказы Златовратского выходили отдельными книжками, а собрание сочинений имело два издания — 1884–1889 и 1891.

 

Герой повести Н.В. Гоголя «Вий».

 

Очерк Н.Н. Златовратского.

 

Боготол — заштатный город Томской губернии Мариинского уезда.

 

Успенский Г.И. Сочинения. 8 тт. СПб., 1883-1886.

 

Антонович Максим Алексеевич (1838-1918) — радикальный русский литературный критик, философ, публицист.

 

Засодимский Павел Владимирович (1834-1912) — русский писатель. Печатал свои произведения в журналах «Дело», «Слово», «Русское богатство», с которыми сотрудничал и Н.И. Наумов. Много писал для детей, его «Задушевные рассказы» вышли отдельным изданием.

 

Возможно, Попова Ольга Николаевна (1848-1907) — издательница. В 1877-1880 издавала совместно с мужем А. Н. Поповым журнал «Воспитание и обучение», в 1894-95 — журнал «Русское богатство», в 1895-1897 — журнал «Новое слово» с которым активно сотрудничал А.М. Скабичевский. Книгоиздательскую деятельность начала в 1894. Выпустила сочинения Н. А. Добролюбова, Н. В. Шелгунова, В. Г. Белинского, труды Сеченова, Ч. Дарвина, Г. Спенсера, Дж. Гобсона, Э. Реклю и др., в том числе Н.И. Наумова (см. далее), в 1899 — 2-е издание 1-го тома «Капитала» Карла Маркса.

 

Семевский Василий Иванович (1848-1916) — русский историк либерально-народнического направления, доктор русской истории, профессор, автор работ по социальной истории и истории передовой общественной мысли в России XVIII — первой половины XIX вв., по истории крестьянства, основатель и редактор журнала «Голос минувшего», общественный деятель.

 

Михневич Владимир Осипович (1841-1899) — писатель. С 1860-х гг. сотрудничал в разных петербургских изданиях («Сын Отечества», «Голос», «Новости»), напечатал ряд популярных исторических очерков в «Историческом вестнике».

 

У Грибоедова — оскорбленному.

 

«Новости» — журнал выходил в Петербурге в 18??-????. В 1880-х и первой половине 1890-х годов А.М. Скабичевский вёл в нем литературный фельетон.

 

См. сн. на с. 7.

 

Цибульский Захар Михайлович (1811- ?) — золотоискатель в Томске. Начав карьеру в середине XIX века канцеляристом в Ачинске, затем переведен в губернскую канцелярию, откуда перешел работать к золотопромышленникам Рязанову и Красильщикову. Вскоре он женился на дочери золотопромышленника Бобкова, Федосье Емельяновне. Тесть был золотоискателем средней руки, после его смерти Цибульские получили несколько приисков в Ачинском округе. Но к приискам прилагались немалые долги. 18 лет Цибульский приводил в порядок дела тестя, расплачивался по долгам, пытался свести концы с концами, так и не нажив богатства. Однако в 1864 году на реке Абакан были обнаружены золотые россыпи. В одночасье 53-летний золотоискатель-неудачник стал обладателем миллионного состояния. Значительную часть своих капиталов Цибульский тратил в благотворительных целях: только на открытие Томского университета Цибульский пожертвовал 150 тысяч рублей. (Может быть, у Н.И. Наумова речь идет о сыне этого Цибульского?)

 

Асмолов Василий Иванович (1828-1881) — известный российский промышленник, основатель и владелец Ростовской табачной фабрики.

 

 

Ядринцев Николай Михайлович (1842-1894) — сибирский публицист, писатель и общественный деятель, исследователь Сибири и Центральной Азии, один из основоположников сибирского областничества, первооткрыватель древнетюркских памятников на реке Орхон, столицы Чингисхана Каракорума и Орду-Балыка — столицы Уйгурского каганата в Монголии. С Н.И. Наумовым был знаком со времени учебы в Томской гимназии.

 

Станюкович Константин Михайлович (1843-1903) — русский писатель, писал на военно-морские темы. В мае 1885 г. выслан в Сибирь на три года (за контакты с Л. Тихомировым). 17 июня прибыл в Томск.

 

Пыпин Александр Николаевич (1833-1904) — литературовед, этнограф, академик Петербургской академии наук. Двоюродный брат Чернышевского.

 

Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826-1911) — историк, публицист, редактор журнала «Вестник Европы».

 

Николадзе Нико (1843-1928) — русский и грузинский публицист, просветитель, общественный деятель.

 

Брауншвейгское семейство — семья Антона Ульриха (1714-1774), герцога Брауншвейг-Беверн-Люнебургского, и Анны Леопольдовны (1718-1746), правительницы Российской империи (1740-1741), родителей российского императора Ивана VI Антоновича. После дворцового переворота в декабре 1741 г., в результате которого на престол взошла Елизавета Петровна, семейство было арестовано, заключено в Рижскую крепость, оттуда переведено в Динамюнде и Раненбург и, наконец, 9 ноября 1744 года заточено в Холмогорах Архангельской губернии. Кроме первенца Ивана, убитого в 1764 году в Шлиссельбургской крепости, у Анны было ещё четверо детей: две дочери — Екатерина и Елизавета и два сына — Петр и Алексей. Первая из них родилась ещё до ссылки, вторая в Динамюнде, а принцы Петр и Алексей родились уже в Холмогорах. Заключение семьи в Холмогорах было полно лишений; нередко она нуждалась в самом необходимом.

 

Литературный фонд (официальное название «Общество для пособия нуждающимся литераторам и учёным») — общественная организация, учреждённая в 1859 году в Петербурге. Деятельность Литературного фонда прекратилась в первые годы Октябрьской революции. Литературный фонд имел целью оказывать вспомоществование нуждающимся осиротевшим семействам литераторов и учёных и самим литераторам и учёным, которые по преклонности лет или по иным причинам находятся в невозможности содержать себя собственными трудами. Он, по мысли его создателей, мог также способствовать изданию полезных литературных и учёных трудов, которые не могут быть изданы самими авторами и переводчиками по недостатку средств, а равно доставлять бедным даровитым молодым людям способы к окончанию их образования и приготовлению себя к литературной и учёной деятельности, а недостаточным учёным и литераторам — способы к путешествиям, необходимым для самоусовершенствования или для довершения предпринятого ими труда.

 

Курочкин Николай Степанович (1830-1884) — русский поэт, переводчик, публицист; брат Василия и Владимира Курочкиных. С братом Василием редактировал «Искру» (в то время, когда там сотрудничал Н.И. Наумов), поместил в ней множество стихотворений, подписанных разными псевдонимами (Преображенский, Шерере и др.). Переводил итальянских поэтов. С 1868 года стал постоянным сотрудником «Отечественных записок». Сочинял сатирические стихотворения и веселые пародии (под псевдонимами Скорпионова и др.), печатавшиеся в «Наблюдателе».

 

Пономарев С. Лето среди переселенцев. Очерки и пересказы // Вестник Европы. СПб., 1886. Сентябрь. Т. V. С. 140-178.

 

«Северный вестник» — русский литературный журнал, выходил в Санкт-Петербурге с 1885 по 1898 год. После закрытия в 1884 году «Отечественных записок» журнал стал приютом для группы народников во главе с Н. К. Михайловским. В журнале «Северный вестник» печатались Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. П. Чехов, К. М. Станюкович, А. Г. Тимофеев.

 

Кривенко Сергей Николаевич (1847-1906) — публицист, народник. С 1868 сотрудничал в газете «Санкт-Петербургские ведомости», а с 1873 — в журнале «Отечественные записки», на страницах которого разрабатывал программу и тактику народничества. В 1891–1895 был одним из редакторов журнала «Русское богатство» — теоретического органа народничества, в 1896–1897 — «Нового слова».

 

Бух Александра Дмитриевна — жена (?) Льва Константиновича Буха (о нем см. далее), племянница Н.И. Наумова.

 

Петров Николай Степанович (1833-1913) — действительный тайный советник. Сослуживец Н.И. Наумова по Тобольску (1863 г.). В 1883 г. назначен главным контролером Министерства Императорского Двора, а в январе 1884 одновременно — заведующим Кабинетом Е.И.В. С апреля 1888 до марта 1893 управляющий Кабинетом Е.И.В. С 1893 г. состоял членом Государственного совета.

 

Мелкий лед или пропитанный водой снег на поверхности воды перед ледоставом.

 

Рассказы «Деревенский торгаш» и «Мирской учет» были опубликованы в сборнике «Сила солому ломит» (СПб., 1874), рассказ «Умалишенный» в журнале «Дело» ( 1879, № 11).

 

Рассказ «Святое озеро» напечатан в журнале «Русское богатство» (1881, № 1, 2).

 

Скабичевский А.М. «Беллетристы-народники». СПб., 1888.

 

Скабичевский А.М. Граф Л. Н. Толстой как художник и мыслитель (Критические очерки и заметки). СПб., 1887.

 

Потанин Григорий Николаевич (1835-1929) — географ, этнограф, публицист, фольклорист, ботаник. Один из основателей сибирского областничества. С Н.И. Наумовым, видимо, познакомился в Томске, а затем в после переезда в 1860 г. в Петербург вместе (в том числе с Ядринцевым) снимали квартиру.

 

Деспот-Зенович Александр Иванович (1829-1897) — в 1863-1867 гг. тобольский губернатор.

 

Михайловский Николай Константинович (1842-1904) — публицист, социолог, литературный критик, теоретик народничества.

 

«Северный вестник» — журнал, выходил в Петербурге с 1885 по 1898. Сыграл видную роль в литературномом движении конца XIX в. Основан А. Евреиновой, редактировавшей журнал до 1889, был приютом для группы народников во главе с Н.К. Михайловским (Г. Успенский, Протопопов, Южаков В. В. и др.) после закрытия в 1884 «Отечественных записок». «Северный вестник» не являлся однако чисто народническим органом, стремясь к консолидации всяческих либерально-прогрессивных сил.

 

Имеется ввиду: Н.М. [Михайловский Н.К.] Дневник читателя. Кое-какие итоги //Северный вестник. СПб., 1888. Январь. № 1. С. 120-140. Скабичевскому посвящены страницы 129-134; Михайловский с сарказмом разбирает фельетон Скабичевского в «Неделе» от 1 октября, в котором последний объявляет всех литераторов, включая себя, лилипутами. В том же фельетоне Скабичевский упоминает и Дон Жуана, предлагая читателю представить, каким он стал бы через пять лет, если бы Командор не увлек его в бездну. Этот пассаж также подвергся язвительному комментарию Н.К. Михайловского.

 

В 70-х годах XIX в. редакции многих журналов устраивали раз в месяц литературные обеды. Ежемесячные обеды «Отечественных записок» собирались в разных первоклассных ресторанах. Обеды, устраивавшиеся раз в месяц «Молвою», были гораздо скромнее. Особенно же памятны литераторам были обеды, устраиваемые кружком «Отечественных Записок» в начале 80-х годов в «Метрополе».

 

Сибиряков Иннокентий Михайлович (1859-1901). Из семьи иркутских золотопромышленников. В 1880–1885 учился в Санкт-Петербургском университете, сначала на естественнонаучном отделении физико-математического факультета, затем на юридическом факультете. Уже в студенческие годы начал жертвовать благотворительным обществам. В 1889 был избран членом Восточно-Сибирского отдела, а еще через два года членом-соревнователем Императорского Русского географического общества. Пожертвовал (вместе со своей сестрой Анной) 84 000 руб. Высшим женским (Бестужевским) курсам на строительство учебного корпуса и общежития, 50 000 руб. на создание Женского медицинского института (ныне Медицинский университет им. И. П. Павлова). Значительные средства потратил на открытие библиотек и музеев в городах Сибири, на строительство нового здания театра в Иркутске, финансирование сибирских научных экспедиций. Около 600 000 руб. передал на издание научных, краеведческих и литературных трудов.

 

В начале 1890-х И. М. Сибиряков проникся идеями славянофильства и истово обратился к православию. Сблизился с отцом Давидом (Мухрановым), иеромонахом С.-Петербургского подворья Старо-Афонского Свято-Андреевского скита и через него в течение короткого времени передал 2 400 000 руб. на поддержку православных монастырей и благотворительных дел. В 1894 перешел жить в С.-Петербургское подворье Старо-Афонского Свято-Андреевского скита, продолжая активно заниматься благотворительностью. 1 октября 1896 принял постриг в иноки, после чего совершил первое паломничество на Афон. С 1898 постоянно жил на Афоне.

 

Бух Лев Константинович (1847-1917) — экономист, революционер. С 1892 г. служил в Госбанке.

 

С 15.15.1888 губернатором стал Булюбаш Александр Петрович. Сменил Лакса Антона Ивановича.

 

Иванчин-Писарев Александр Иванович (1849-1916) — деятель народнического движения, журналист. Арестован в 1881 г., выслан на 8 лет в Сибирь. В 1887 г. переехал в Томск, затем в Тобольск. В 1888 г. вернулся из ссылки.

 

Флоринский Василий Маркович (1833-1899) — врач, писатель, в конце жизни попечитель западно-сибирского учебного округа. Ему была поручена организация нового университета в Томске.

 

Скабичевский развелся с женой и женился на другой.

 

Успенская Александра Васильевна (1845-1902/6?) — жена Г.И. Успенского, переводчица.

 

Скабичевский А.М. Сочинения в 2-х тт. Спб., 1890. 2-е изд. СПб., 1895.

 

«Устои» (1881-1882) — артельный народнический журнал, издаваемый по инициативе С.Н. Кривенко после провала аналогичного журнала «Русское богатство». Просуществовав год, журнал был ликвидирован. Н.И. Наумов вместе с С.А.Венгеровым и А.М. Скабичевским выплачивали долги «Устоев».

 

С.Н.К. [Кривенко С.Н.] Из Литературных воспоминаний // Исторический вестник. СП., 1890. № 2. С. 260-286.

 

Ежемесячный историко-литературный журнал «Исторический вестник» издавался в Санкт-Петербурге с 1880 по 1917 год. Журнал был основан Алексеем Сергеевичем Сувориным и Сергеем Николаевичем Шубинским. Суворин (1834-1912) — журналист, издатель, театральный критик и драматург, в описываемый период консервативного направления.

 

Орден Св. Станислава 3-й степени был самым младшим в порядке старшинства российских орденов и был наиболее распространённой наградой. Его получали практически все, прослужившие установленные сроки и имевшие классные чины, государственные служащие — военные и статские.

 

В 1892 г. Н.И. Наумов ездил в Петербург в связи с назначением на новую должность — члена Томского губернского Совета от кабинета его величества. Эту должность ему предложил Н.С. Петров (см. сн. 27).

 

Болдырев Василий Ксенофонтович, начальник Алтайского округа в 1892-1900 гг.

 

Скабичевский А.М. «Очерки по истории русской цензуры». СПб., 1892.

 

У М.В. Ломоносова: «Науки юношей питают,/ Отраду старым подают,/ В счастливой жизни украшают,/ В несчастной случай берегут;» («Ода на день восшествия... Елисаветы Петровны 1747 года»).

 

Переехав в Томск, семья Н.И. Наумова поселилась на Монастырской улице (ныне Крылова, 26) в деревянном двухэтажном доме с мезонином, принадлежавшем купцу Хромову. В дворе дома стояла келья старца Федора Кузьмича, который жил в ней с 1858 г. Когда купец Хромов был при смерти, Н.И. Наумов у его постели просил открыть ему тайну Федора Кузьмича, но купец отказался отвечать. (Потомки Хромова были возведены в дворянский род.) В этом доме бывали Потанин и Ядринцев.

 

Рассказ опубликован в этом журнале в 1894 г. № 8. «Русское богатство» — ежемесячный литературный и научный журнал, издававшийся в Санкт-Петербурге с 1876 по 1918 год. С 1880 по 1882 г. редактором был Н.Н. Златовратский. В нем принимали участие большей частью сотрудники «Отечественных записок» и «Дела»: Н.Ф. Анненский, Н.Ф. Бажин и его жена С.Н. Бажина, В.М. Гаршин, В.А. Гольцев, П.В. Засодимский, Н.Н. Златовратский, С.Н. Кривенко, Ф.Д. Нефедов, В.И. Орлов, Глеб Успенский, А.И. Эртель, Н.М. Ядринцев, критик М.А. Протопопов и другие. В этот период Н.И. Наумов принимал активное участие в издании журнала. С 1892 г. его издателями были Е. М. Гаршин, Н. В. Михайловская, затем она же и О. Н. Попова; с 1895 — Н. В. Михайловская и В. Г. Короленко; с 1897 г. вместо Н. В. Михайловской в соиздательство с В. Г. Короленко вступил Н. К. Михайловский. С 1895 г. душой журнала становится Н.К. Михайловский, печатавший свои статьи почти в каждом номере.

 

Эти рассказы, скорее всего, не были напечатаны (Кожевников С. Николай Иванович Наумов. Новосибирск. 1952. С. 83).

 

Курлов Михаил Георгиевич (1859-1932) — русский терапевт и бальнеолог, доктор медицины, экстраординарный профессор по частной патологии и терапии Томского университета.

 

Рассказы некоего Г. Розанова слушал на квартире Н.И. Наумова Г.И. Успенский (Кожевников С. Указ. соч. С. 79).

 

Кауфман Александр Аркадьевич (1864-1919) — русский экономист, автор работ по вопросам земплепользования и землевладения в Сибири, аграрным общинам, переселенческим вопросам, статистике. Один из лидеров Партии кадетов. Имеется в виду его книга «Крестьянская община в Сибири по местным исследованиям 1886-1892 гг.» СПб., 1897.

 

«Вестник Европы» — русский литературно-политический ежемесячник умеренно либеральной ориентации, выпускавшийся с 1866 по 1918 год в Санкт-Петербурге (продолжал традицию одноименного журнала, основанного в 1802 году Н. М. Карамзиным). Редактор-издатель М. М. Стасюлевич (с 1866 по 1908 год). В журнале преимущественное внимание уделялось истории и политике.

 

В 1894 г. отмечалось 35-летие с начала литературной деятельности А.М. Скабичевского.

 

«Русские ведомости» — российская общественно-политическая газета, выходившая в Москве с 1863 года по март 1918. Была органом либеральной московской профессуры и земских деятелей, противостоявшим более консервативным «Московским ведомостям».

 

Волынский Аким Львович (1861 или 1863-1926) (литературный псевдоним, настоящие фамилия, имя, отчество — Хаим Лейбович Флексер) — литературный критик и искусствовед; балетовед. Статьи Волынского о «русских критиках», печатавшиеся в «Северном вестнике» в период 1890-1895 под общим названием «Литературные заметки» (и потом вышедшие отдельной книгой: «Русские критики», Литературные очерки, СПб., 1896), резко восстают против всякого позитивизма в искусстве и в системе художественной мысли. Волынский выступал против Н. А. Добролюбова за то, что он не знал «никаких широких увлечений с кипением всех чувств», против Н. Г. Чернышевского за «грубость и неискусность» его «материалистических положений», против «реалистического утилитаризма» Писарева и т. д.

 

В ресторане «Медведь» устраивались литературные обеды журнала «Молва». Вот как описывает их А.М. Скабичевский в своих воспоминаниях: «Сотрудники „Молвы“, в числе не более десяти, собирались раз в месяц в „Медведе“ Эрнеста в низку, в подземельице. Обеды эти отличались не столько изысканностью блюд и вин, сколько особенного рода служением музам. Заправилой этих обедов был П.И. Вейнберг, который завел обычай, чтобы члены редакции извещали его о желании или нежелании участвовать на обеде не иначе, как стихами. Стихи эти потом прочитывались Вейнбергом на самом обеде» (Скабичевсий А.М. Первое двадцатипятилетие моих литературных мытарств. ???? 1911)

 

Острогорский Виктор Петрович (1840-1902) — педагог, литератор, общественный деятель. С 1892 г. редактор «Мира Божьего». «Мир Божий» — ежемесячный литературный и научно-популярный журнал. Издавался в Санкт-Петербурге. Закрыт осенью 1906 года. С октября 1906 года по 1918 год выходил под названием «Современный мир».

 

См. сн. на с. 21.

 

В 1894 г. императором стал Николай Второй.

 

«Новое Слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал; согласно словарю Брокгауза и Ефрона основан в 1895 г. И.А. Ваталиным, а согласно Литературной энциклопедии в 1893 И. Потаниным. С № 6 1895 журнал перешел в руки О.Н. Поповой. Редактором был ее муж А.Н. Попов. Фактическим руководителем редакции стал С.Н. Кривенко, и журнал сделался главным органом народничества. Наиболее деятельное участие приняли Я.В. Абрамов, В.В. (Воронцов), П.В. Засодимский, Д.Н. Мамин-Сибиряк, В.И. Немирович-Данченко, Л.Е. Оболенский, В.А. Тимирязев, А.М Скабичевский, В.Г. Яроцкий и др. В 1987 г. журнал был продан М.Н. Семенову и поменял напрвление с народнического на марксистскоею

 

Макушин Петр Иванович (1844-1926) — видный деятель народного просвещения в Сибири, основатель первой в Томске публичной библиотеки, первого в Сибири книжного магазина, один из инициаторов создания первого в Сибири университета.

 

Вероятно, речь идет об очерке «Эскизы без теней. (Из записок невольного туриста)», который был напечатан в 1886 г. в «Сибирском сборнике». «Сибирская газета» выходила в Томске с 1881 по 1888. Одно из лучших провинциальных периодических изданий своего времени, имела народническую и областническую направленность. Основатель газеты — известный сибирский просветитель П.И. Макушин. В газете публиковались: В. Г. Короленко, Н. И. Наумов, Г. И. Успенский, Н. М. Ядринцев, Г. Н. Потанин.

 

 

О.Н. Попова издала двухтомное собрание сочинений Н.И. Наумова (СПб., 1897). О ней см. сн. на с. 5.

 

Скабичевский А. [М.] Николай Иванович Наумов. Собрание сочинений Н.И. Наумова в двух томах. Издание О.Н. Поповой, Спб, 1897 г. // Новое слово. 1897. Февраль. С. 137-156. В этом же журнале помещена реклама этого двухтомника (цена 3 руб.).

 

О.Н. Попова стала владельцем журнала «Новое слово» в 1895 г. (официальные редакторы — А.А. Слепцов, потом А.Н. Попов). Во главе редакции стоял С.Н. Кривенко, журнал был главным органом народничества. А.М. Скабичевский принимал деятельное участие в работе журнала. В марте 1897 г., с переходом журнала к М.Н. Семенову, прежние сотрудники оставили «Новое слово», а журнал стал органом молодых экономистов-марксистов (Г.В. Плеханов, В.И. Засулич, Ю.О. Мартов, А.М. Калмыкова, П. Б.Струве, В.Я. Богучарский, М.И. Туган-Барановский и др.).

 

Передача журнала марксистам сопровождалась конфликтом сотрудников-народников и О.Н. Поповой. В апреле 1897 г. Я.В. Абрамов и А.М. Скабичевский подали в Союз русских писателей заявление о привлечении Поповой к суду чести, обвиняя ее в том, что она не имела нравственных оснований продавать журнал людям совсем другого направления и не предложив прежним сотрудникам взять его на тех же условиях. Председателем суда был известный адвокат В.Д. Спасович, членами — В.А. Манасеин (профессор Военно-медицинской академии, редактор журнала «Врач») и П.П. Фан-дер-Флит (профессор физики Петербургского университета). Двое последних признали Попову «нравственно неправой» в продаже «Нового слова», хотя и отметили много обстоятельств «значительно уменьшающих неправоту г-жи Поповой», в частности «бескорытные затраты крупных сумм на издание журнала» и «несколько беспорядочное ведение сотрудниками хозяйственной части журнала». В.Д. Спасович счел, что О.Н. Попова не нарушила ни своих нравственных обязанностей, ни правил и приличий.

 

По словам В.А. Поссе, причастного к покупке марксистами «Нового слова», О.Н. Попова понесла от журнала при народниках 48 000 рублей убытка. Она предлагала выкупить его (без возмещения затрат) С.Н. Кривенко, который не дал никакого ответа в оговоренные сроки. Она также думала подарить журнал Литературному фонду или передать Н.К. Михайловскому, пока М.Н. Семенов не предложил купить у нее журнал и выплатить убытки в рассрочку (Поссе В.А. Мой жизненный путь. М.-Л., 1929. С.117-121).

 

Н.К.Михайловский описывает перипетии этого дела. В частности, он сообщает, что О.Н. Попова выплатила деньги подписчикам, что уменьшает ее вину перед последними, не ожидавшими смены идеологического направления журнала (Михайловский Н. [К.] О деле г-жи Поповой и о союзе писателей //Русское богатство. 1897. № 12. С. 154).

 

«Новое время» (1868-1917) — крупная газета «европейского» типа, издававшаяся в Петербурге. С 1876 по 1912 г. издавалась А.С. Сувориным. В это время имела репутацию сервильной, реакционной и беспринципной газеты (во многом это было связано с журналистской деятельностью В. П. Буренина, с антисемитскими выступлениями на ее страницах). По сообщению В.А. Поссе (указ. соч., с. 120), это заявление сотрудников «Нового слова» было обуликовано в газете от 13 февраля, однако такой публикации в «Новом времени» за это число нет.

 

«Процесс ста девяноста трёх» («Большой процесс», официальное название — «Дело о пропаганде в Империи») — судебное дело революционеров-народников, разбиравшееся в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената с 18 (30) октября 1877 по 23 января (4 февраля) 1878 года. К суду были привлечены участники «хождения в народ», которые были арестованы за революционную пропаганду с 1873 по 1877 год. Фамилии Ободовской в списке 193-х подсудимых нет.

 

Клемансо Жорж Бенжамен (1841-1929) — французский политический и государственный деятель, журналист. Член Французской академии.

 

С апреля 1888 до марта 1893 Н.С. Петров был управляющим Кабинетом Его Императорского Величества. Затем состоял членом Государственного совета.

 

Гаршин Всеволод Михайлович (1855-1888) — русский писатель, поэт, художественный критик. Страдал приступами нервного расстройства. В 1880 году, потрясённый смертной казнью молодого революционера, заболел психически и был помещён в лечебницу для душевнобольных. В марте 1888 года после мучительной, бессонной ночи Гаршин вышел из своей квартиры, спустился этажом ниже и бросился с лестницы в пролёт. Через несколько дней умер в больнице не приходя в сознание.

 

Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825–1888) — российский военачальник и государственный деятель; генерал от кавалерии, генерал-адъютант, граф. Член Государственного совета. Автор проекта первой российской конституции.

 

Из рассказа «Умалишенный» (напечатан в журнале «Дело», 1879, № 11. С. 96-123). Умалишенный Осип произносит эти слова, объясняя, что он хотел зарезать свою малолетнюю дочь, чтобы спаси ее от участи батрачки (с.123).

 

Вернер Евгений Валерианович (1843-1907) — химик, профессор Томского университета, статский советник. Передал в дар Томскому университету свою библиотеку химической литературы, насчитывавшую несколько сотен томов.

 

Габорио Эмиль (1832-1873) — французский писатель, один из основателей детективного жанра.